Людмила молчала. Видимо, ей было трудно это понять и нечего возразить.
— А может быть, нам наконец выпить? — предложил Прокофьев. — Давайте выпьем, за этого вашего царя, мир праху его.
Людмила ухватилась за это, как за соломинку.
— Мир праху его.
— И вечная память.
Мы подняли бокалы и чуть-чуть опустили головы, как будто поминали реально существовавшего мертвеца.
— А что это за голубой берет? — спросила Людмила, поставив на столик свой бокал. — Это что, символ?
Я чуть было не сказал, что женщина в берете это его вдова, но подумал, что так я совсем заморочу бедную девочку. Я сказал ей, что нет, не символ, что это была живая женщина. Даже слишком живая, если взглянуть на нее глазами Тристана.
— Или Кандавла, — сказал Прокофьев. — Это просто навязчивая идея.
Настала тишина. Я достал сигареты и закурил. Людмила пододвинула ко мне пепельницу. Молчали. Прокофьев медленно водил пальцем по тонкому краю бокала. Людмила чувствовала нашу напряженность, но она не знала, в чем дело. Мне было неловко за впечатление какой-то нашей обособленности от нее, которое должно было у нее возникнуть. Я подумал, что вообще не стоило затрагивать эту тему, потому что теперь объяснять суть предмета было бы долго и сложно, да и смешно. Людмила посмотрела на меня, на Прокофьева, взяла за ножку бокал. Вздохнула.
— Ну что ж, — сказала она, — за Кандавла мы пили. Теперь давайте выпьем за его безутешную вдову. Она в голубом берете, — сказала Людмила, — и она безутешна.
Время сместилось. Я подумал, как странно, что мы здесь втроем. На мгновение мне показалось, что Людмила все понимает, но она не могла понимать. Это было из нашего детства, и она этого просто не знала. Я взглянул на Прокофьева, как в зеркало.
— За женщину в голубом берете, — сказал он.
— За Людмилу, — сказал я.
Людмила внимательно посмотрела на меня, на Прокофьева, как будто все понимала. Прокофьев кивнул. Людмила тоже кивнула. Мы протянули руки с бокалами над столом, негромко чокнулись. Выпили горьковатого с холодным запахом вина.
Прокофьев поставил бокал. Он встал, подошел к книжной полке и стал рассматривать корешки. Кажется, он нервничал. Он повернулся к Людмиле.
— У вас здесь нет третьего тома, — сказал он, показывая на собрание Грина, то самое, которое я ей принес. — Его вообще у вас нет или...
— Нет, — сказала Людмила, — вообще не хватает.
— Я вам могу принести, — сказал Прокофьев. — У меня есть как раз третий том. С Ассолью, — он принужденно усмехнулся. — Он мне не нужен.
— О, приносите! — обрадовалась Людмила, не обратив внимания на «Ассоль». Потом улыбнулась и спросила. — Только я вас тогда... не перепутаю?
Прокофьев неопределенно качнул головой.
— Я должен идти, — сказал он.
Он подошел к окну, постоял. Снизу, из переулка донесся какой-то шум, отдаленные крики, звук автомобиля. Все стихло.
— Может быть, и нам прогуляться? — предложил я Людмиле.
Она как будто с облегчением согласилась.
Мы вышли в коридор. Людмила не заперла дверь своей комнаты. Прошли полутемным коридором мимо двух наглухо закрытых дверей, я подумал, что ей одной должно быть не очень уютно здесь, в этой пустой и гулкой квартире. Людмила захлопнула наружную дверь, не стала ее запирать. На секунду остановились. Неожиданно она взяла меня за локоть и крепко сжала его. Я посмотрел на нее: ее брови были жалобно вздернуты, губы дрожали.
«Что ж, это вполне может быть, — подумал я, — тем более, если она его знала».
В кафельном полу, у окна, недоставало одной плитки. Блестящий ботинок Прокофьева наступил на этот квадратик. Мы стали спускаться по лестнице.
Мы расстались на площади, где в этот момент красный трамвай, громыхая, заканчивал круг. Прокофьев пожал мне руку и в его прищуренных глазах на мгновение мелькнула не то чтоб насмешка, однако легкая ирония, неуловимая, едва заметная, — но я его понял. С глухим стуком разошлись тяжелые створки, и Прокофьев щегольским, упругим движением взлетел, чуть коснувшись ступеньки, сверкнул зубами, и створки столкнулись. Несколько секунд я смотрел вслед трамваю.
— Вы очень его любите? — спросила Людмила, когда мы, повернувшись, пошли через площадь назад. В ее тоне мне показалась насмешка.
Я промолчал. Меня с ним слишком многое связывало и я не хотел это с ней обсуждать. Я сказал только, что мы с ним вместе учились. Потом добавил, что и в школе тоже.