— Good bye, — сказал я ангелу, — привет.
Я лег, до половины накрылся простыней и стал думать о том, что я буду делать завтра. Мне казалось, что Иверцев сможет мне ответить на некоторые вопросы. Я подумал, нет ли у меня еще каких-нибудь возможностей, но мои мысли путались, менялись, превращались в какие-то образы и скоро накатившийся сон унес их от меня совсем.
В витрине были выставлены отрубленные женские ноги. Чулки были натянуты до самого верха и там собраны в отвратительные неряшливые пучки. Их было семь, идеальных, стройных, согнутых в колене — вместе они составляли радужный спектр. Над ними с глянцевого плаката фальшивой улыбкой улыбалась крашеная блондинка над черной латинской надписью SECRET. Ниже это название повторялось русскими буквами, а под ними помещался рекламный текст:
эластичные чулки
усиливают стройность ноги
гармонируют с любым туалетом
не нуждаются в поясе
Женщина стояла ко мне спиной, ее чудовищный обтянутый джинсами зад растекся двумя бесформенными голубыми пятнами по стеклу. Жирная, сутулая спина перла, как тесто, разрезанная узкой полоской лифчика — сквозь желтую майку рельефно проступала его пряжка.
«Надо же так одеваться в ее возрасте», — подумал я, оглядывая эту студнеобразную гору.
Я до обеда парился в своем кабинете, занимаясь сочинением «византийского» документа, где слово «секретность» заменялось словом «конфиденциальность» и подыскивались также синонимы к другим выражениям, чтобы сделать их двусмысленными и ни к чему заказчика не обязывающими, — документа, где все подразумевалось и ничто не называлось. Это была утомительная бюрократическая работа, а теперь еще напекло голову, и я не знал, настоящие ли это мухи летают у меня перед глазами или это мне только кажется от жары. Я потел и, напрягаясь, таращился то на отрубленные ноги в витрине, то на втиснутую в будку чрезвычайно болтливую женщину. Наконец, с трудом развернувшись, она навалилась на остекленную дверь и вытекла наружу, оказавшись совсем юной, никак не старше семнадцати лет, акселераткой.
Я вошел в раскаленную, как духовка, будку и, задвинув в паз монету, взял еще влажную от потной руки телефонную трубку. На том конце после нескольких гудков отозвались. Дом, куда я звонил, находился рядом, но голос донесся издалека, как будто из другого города, из тишины, и когда я повторил свой вопрос, там опять, так же издалека, но отчетливо ответили.
— Да. Иверцев слушает. С кем имею честь?
Этот старинный оборот даже не вызвал у меня улыбки. Откуда то из глубины появился образ господина с острой бородкой, скорей адвоката или доктора, чем художника — не знаю почему. Тряхнув головой, чтобы избавиться от этого наваждения, я сказал:
— Мне дал ваш телефон доктор Ларин. Я хотел бы посмотреть ваши работы, если это возможно. Не могли бы вы сейчас принять меня?
— Где вы находитесь? — спросил художник.
— Рядом с вашим подъездом.
— Хорошо, поднимайтесь — я жду вас. Третий этаж.
Я вышел из будки, с трудом открыл прижатую пружиной парадную дверь и, захлопнувшись, она отделила меня от уличного шума. Стало неожиданно тихо, как будто за этой дверью и не гремел трамваями Литейный Проспект. На широкой площадке сохранился с дореволюционных времен заложенный кирпичной кладкой камин, слева было нечто более позднее — эмблема из двух винтовок и пятиконечной звезды на железной дверце телефонного щита, — с этой стороны, за лестницей узкий проход со ступеньками вниз, вероятно выход во двор, но его отсюда не было видно. Где-то наверху открылась дверь, и этот звук показался мне таким же далеким, как голос в телефонной трубке. Я прислушался. Я поднял ногу и поставил ее на истертую, гладкую ступень.