Я остановился и вытащил из-за носового платка смятый клочок бумаги, пожал плечами. Взглянул, сунул листок назад и пошел к пивному ларьку. Направо сверкала раскаленным булыжником и уходила вперед за дома неширокая улица. На этой улице жил Тетерин — во всяком случае, этот адрес мне написали в справочном бюро, — и сейчас я думал над тем, зачем, собственно, мне все это надо. Коротенькое и, может быть, не случайное замечание Иверцева — должно было бы остановить меня.
«В принципе, этим делом должен заниматься ее муж, — думал я. — Это его дело. Его семейное дело, — думал я. — В конце концов, дама уже была замужем, когда все это случилось. Но забавные все-таки существа женщины, — я усмехнулся. — Как это она умудрилась все проделать у меня на глазах? На рогах у джина», — я погладил себя по макушке и расхохотался, и стоявший передо мной пожилой недомерок в пластиковой под соломку шляпе обернулся и посмотрел на меня с осуждением.
Я отошел от ларька под сухую стену, поставил кружку на твердую, хорошо убитую землю и закурил. Взял кружку. Прислонился к стене, отпил большой глоток холодного пива и затянулся. Прищурившись, посмотрел вверх на большое, белое, пульсирующее солнце — не выдержал. Было три часа дня, но солнце все еще стояло в зените — это было невыносимо — в этом городе все не так, как везде. Я открыл глаза и сделал несколько больших глотков. Сигарета почти без дыма горела быстро, как бикфордов шнур. Сидеть сейчас где-нибудь в провинциальной парикмахерской, слушать из репродуктора последние известия и жмуриться от едкой струи холодного «Шипра» в лицо.
Я отнес свою кружку, прошел от ларька до конца стены и повернул за угол. Дом Тетерина оказался следующим. Это был прочный, каменный дом начала века, с крепкой дверью, с пружиной, которая захлопывала ее так же плотно, как в парадной у Иверцева, — похоже, все художники живут в таких домах. Я поднимался по удобной каменной лестнице, присматриваясь в ее прохладном полумраке к номерам квартир над высокими двустворчатыми дверями. Лестница была чистой, тихой, спокойной; мягкий свет со двора освещал мозаичные площадки, и кроме моих шагов на лестнице ничего не было слышно. Я подумал, что в этом доме тоже мир и покой, и здесь меня выслушают так же вежливо, как у Иверцева, и так же сообщат что-нибудь приятное перед тем, как вежливо выпроводить за дверь. Я остановился на площадке третьего этажа, найдя нужную мне квартиру. Из широкого с полукруглой фрамугой окна, через двор был виден угол противоположного дома и застекленная галерея, переброшенная от него к соседнему дому. Я присел на подоконник.
— Закурим, — сказал я себе и закурил.
Солнце, отразившись от стеклянной галереи, попало в окно и покрыло пылью носок моего башмака; струйка дыма от моей сигареты потерялась в широком луче.
«А какого черта мне здесь надо? — снова подумал я. — Почему, спрашивается, Тетерин? Только потому, что когда-то этот человек был наркоманом? Ну и что? Во-первых, он мог быть наркоманом десять лет назад, мог и раньше. Судя по всему, ему сейчас лет сорок, а то и больше. Во-вторых... Черт его знает, что во-вторых. Да и какую, собственно, связь все это может иметь с Людмилой? И какое мне до всего этого дело?»
Я воткнул сигарету в уголок оконной рамы и подошел к двери. Звонок был один, и никаких табличек не было видно. Дверь когда-то была обита дерматином, теперь изодранным и несколько раз покрашенным сверху коричневой краской. Я почему-то подумал, что он, наверное, живет один. Во всяком случае, это не должно быть коммунальной квартирой.
Я нажал кнопку один раз и некоторое время подождал. За дверью никто не отозвался. Я снова нажал кнопку и немного подержал так. Там послышался неясный звук, потом женский голос недовольно сказал:
— Имейте терпение.
Дверь приоткрылась, насколько позволяла цепочка.
— Кто вы? — послышался голос из полумрака, и мне наконец удалось увидеть два круглых глаза в светлых ресницах.
— Я от Иверцева, — почему-то соврал я, и только потом подумал, что здесь его могут не знать.
Но, видимо, знали, потому что женщина, сказав что-то неразборчивое, прикрыла дверь и потом снова открыла ее уже достаточно широко, чтобы я мог войти. Я осмотрелся. Дверь направо была открыта, там, по-видимому, находилась кухня — это я заключил по какому-то бульканью, доносившемуся оттуда, — прямо передо мной была дверь в комнату, тоже открытая, за ней была еще одна дверь. Прихожая, где я стоял, была обветшалая, пыльная с ненатертым паркетом, с темным, лоснящимся пятном на обоях под вешалкой — на ней сейчас висел только один яркий дамский зонтик. Пониже, на венском стуле была кучей навалена какая-то одежда. Я повернулся к женщине и посмотрел на нее: светло-рыжая, полнеющая дама лет сорока с интеллигентным лицом и тем совиным выражением, которое часто появляется на лицах интеллигентных дам после сорока. Одета она была по-домашнему, в какое-то невыразительное голубоватое платье, на полных, но еще не утративших форму, белых ногах сандалии. Она была среднего женского роста, но из-за отсутствия каблуков казалась ниже. Волосы убраны назад гладко, но не затянуты, и их рыжий цвет был уже разбелен сединой. Она посмотрела на меня прозрачными, круглыми глазами, подала руку.