— Я жена Александра Константиновича, — сказала она, — Инна.
Я пожал ее маленькую, неожиданно крепкую руку.
— Прокофьев, — сказал я.
Она ничего не спросила, смотрела на меня.
— Меня направил к вам Иверцев, — сказал я.
— Вы хотите посмотреть работы?
Я заметил некоторое оживление в ее круглых глазах. Я подумал, что им не так уж часто удается что-нибудь продать.
— Да, — сказал я, — хотелось бы.
— Вы коллекционер?
— Это слишком громко звучит, — сказал я.
Я подумал, что в Ленинграде, наверное, все коллекционеры наперечет, так что не стоит пережимать. Я спросил, скоро ли вернется ее муж. Она сказала, что обещал скоро, но он не всегда точен. Я понимающе кивнул.
— Но я сама могу показать вам работы, — сказала Инна. — Хотите?
Она отступила в сторону, приглашая меня войти в комнату. Я вошел.
Обстановка этой комнаты была нищенски убогой: две раскладушки по двум стенам, застеленные серыми суконными одеялами вроде солдатских; пара проволочных в завитках стульев, вероятно, украденных в каком-нибудь уличном кафе; обеденный стол у одной из стен, поставленный в изголовье раскладушки — обстановка не просто скромная, а именно нищенская и холостяцкая, странная для семейной пары, даже и очень богемной.
«Нет, тут не так просто, — подумал я. — И может быть, Ларин ошибается. Может быть, он выдает желаемое за действительное. Что-то похоже, что здесь живет наркоман, а может быть, они и оба наркоманы».
Я посмотрел на женщину: нет, она не была похожа на наркоманку. Она стояла, ожидая какой-то моей реакции на картины.
Картин в комнате было не много. Над раскладушкой висел довольно большой темно-синий пейзаж с какой-то речкой и ржавыми железными гаражами, на другой стене большая квадратная картина с противными рожами и рассыпанными по холсту хорошо написанными цифрами, еще какие-то картины на ту же тему, если это можно назвать темой. Я ничего не понял, но сделал вид, что все это мне чрезвычайно интересно. Я сосредоточенно смотрел на эти холсты, думая о том, как мне лучше повести разговор.
— Это Набережная Карповки, — сказала Инна, показывая рукой на темно-синий пейзаж с гаражами.
Может быть, это и была Набережная Карповки — я никогда особенно к этой речке не приглядывался, поскольку она не казалась мне чем-нибудь интересной. Я согласно кивнул головой, не зная, что об этом сказать.
— Вам нравится? — спросила Инна.
— Да, — я вздохнул. — Нравится, но вот эти, пожалуй, больше, — сказал я на всякий случай и показал на картины с цифрами.
Инна посмотрела на меня как будто с удивлением, но ничего не сказала. Я подумал, что не угадал, или мой вид не соответствует этому выбору, а вообще, я вспомнил книгу по судебной психиатрии, цветную картинку в этой книге и странную надпись на картинке: «Кольцом самотворчества замкнуться вовне». Может быть, картины с цифрами написаны им в таком состоянии и потому эта женщина так странно смотрит на меня?
— Да, — согласился я. — Есть что-то болезненное, конечно. Я понимаю, — я помолчал, чтобы дать ей что-нибудь сказать. — Впрочем, кто из художников — я имею в виду серьезных художников — не переживал депрессии? Но настоящий художник и не может быть нормальным человеком. Психически нормальным, — уточнил я, надеясь, что она поддержит эту тему.
Она не поддержала.
— Здесь мало, — сказала она. — Пройдите в другую комнату — там бордюр.
— Бордюр? — переспросил я.
Она сказала, что так они называют его акварельные серии. «Бордюр» это просто семейное название из-за того, что Саша так их развешивает, а вообще-то, конечно, каждая серия имеет свое название. Некоторые отдельные работы — тоже. Из тех, что входят в серии, сказала она, но и другие, те, что не входят.