— Пройдите и посмотрите, — сказала она.
Она подошла к двери и открыла ее. В этой комнате не было никакой мебели, кроме письменного стола у окна, справа от него, и роскошного старинного туалета красного дерева с трельяжем в овальных рамах, впрочем, довольно обшарпанного. Он стоял в углу, напротив двери, и когда я входил в комнату, в одной из рам мелькнуло и уехало в сторону блеклое лицо и тревожные глаза хозяйки.
От туалета вдоль по стенам шли в обе стороны, действительно бордюром, небольшие акварельки, прерываясь только у двери и окна. Да, «бордюр». Я посмотрел на все это вместе и, в целом, меня пока ничто не поразило. Впрочем, меня сейчас вообще ничто не могло поразить: на сегодня было слишком много картин, и в комнате, хоть и не было так жарко, как на улице, при закрытых окнах было сухо и безвоздушно. Я стоял.
Однако, мне было нужно как-то выразить свой интерес. Я, прищурившись, сосредоточенно смотрел на акварели и ничего не понимал.
— Замечательно, — все же выдавил я из себя, хотя это нужно было бы воскликнуть. — Превосходно.
— Да, мне тоже нравится эта серия, — скромно сказала Инна. Видимо, ей было неудобно расхваливать своего мужа. — Они хороши именно в серии, — сказала она, — они очень связаны одна с другой. Не последовательно, а в определенном ритме, — пояснила она.
Я этого пока не обнаружил. Никакого сюжетного развития я здесь не видел — такие же акварели, как те, что были у Ларина. Может быть, Инна имела в виду что-нибудь другое, но если так, то мне оно было недоступно. Я даже не попытался настроиться на эти работы, а стал спокойно врать. Я сказал, что несомненно они лучше смотрятся в серии, что они, конечно, и так прекрасны, но в серии... Что, безусловно, нельзя ни убрать какую-нибудь из них, ни просто так переставить — из песни слова не выкинешь и так далее...
— А что, они висят в том порядке, как были написаны? — спросил я.
— Нет, что вы, — сказала Инна. — Совсем не в том порядке. Саша долго менял их местами. По ходу дела оказались пробелы, так что пришлось написать еще несколько работ. Конечно, все это не сразу.
— Жалко было бы продавать эту серию по частям, — сказал я. — Она, наверное, потеряет половину своей ценности.
— Если не больше, — сказал Инна.
— Да, — сказал я невесело. — Наверное, художник не слишком популярен, да и было бы оскорблением для него. Эти работы не для украшения интерьеров — они требуют внимания. Слишком сложно для посетителей выставок, — я подумал, что к ним можно отнести и меня, но вслух, разумеется, этого не сказал. — Конечно, — вместо этого сказал я, — такие вещи может покупать только настоящий ценитель. А где его найти? — я лицемерно вздохнул. — Впрочем, это, наверное, и к лучшему.
— Почему? — спросила она.
— Ну, — я пожал плечами. — Не попадут в дурные руки, пока они не имеют коммерческой ценности.
— Разные бывают дурные руки, — сказала Инна. — Есть такие эксперты, — она неприятно усмехнулась.
Я ее не понял, но переубеждать не стал, сказал только, что я имею в виду тех, кто хочет на этом заработать и начнет распродавать такую вот серию по частям, и только у настоящего коллекционера она может сохраниться целиком.
Инна быстро взглянула на меня и ничего не ответила.
Я продолжал, что если повесить три-четыре работы среди других, особенно среди крупных и ярких полотен, то небольшие и, чуть не сказал — невзрачные, акварели, пожалуй, могут и потеряться в таком окружении. Особенно в большой коллекции, сказал я. Я сказал, что я, например, не заметил, пока меня не ткнули носом, но если бы я тогда увидел эту серию целиком... Я надеялся, что Инна как-нибудь поддержит разговор, но она ничего не сказала.
— Иверцев, — сказал я. — Иверцев очень высоко ценит вашего мужа, но Иверцев, — я вздохнул, — Иверцев не коллекционер.
Я искоса взглянул на Инну. Она безучастно смотрела куда-то мимо. Не на работы мужа, а так, куда-то.
— Еще одна моя знакомая, — сказал я. — Она тоже под большим впечатлением. Людмила, — сказал я. — Порецкая, — сказал я, чтоб была какая-то фамилия. — Не помните?
Инна пожала плечами.
— Такая... Блондиночка с карими глазами. Хрупкая блондинка.
Она ничего не ответила.
— Да...
Я почувствовал некоторое напряжение. Инна упорно молчала, и это молчание приобретало вес. Я попытался сообразить, где и что именно я сделал не так. Мне показалось, что Инна насторожилась раньше, чем я попробовал заговорить о Людмиле. Я понял, что мне ничего не вытянуть из этой женщины, даже если она каким-нибудь чудом знает Людмилу. Нет, не знает, иначе она бы как-нибудь отреагировала на названную мной случайную фамилию — может быть, удивилась бы. Нет, это был ход наудачу. Я сделал вид, что весь ушел в созерцание. Инна тихо вышла из комнаты, слегка прикрыв за собой дверь.