Я подумал, что у Иверцева я не был таким идиотом, как здесь. Подумал, что несмотря на это меня там тоже раскусили.
Я стал по очереди, одну за другой, рассматривать акварели. Так я в них ничего и не нашел. Я готов был просто поверить мнению Ларина о гениальности Тетерина, хотя понимал, что каждому приятно считать себя владельцем гениальных картин. Но мне эти картины, так же, как и те, что я видел у доктора, ничего не говорили.
Всё те же глухие стены, дворы, пустыри; маленькие деревья, иногда маленькие люди, группки людей, которые бессмысленно суетились в каких-то ни на что не направленных движениях — то все показывали на солнце, то дружно бежали к какой-то высокой стене, — в общем, делали неизвестно что и зачем, и может быть, в этом был непонятный мне юмор или какая-нибудь символика — не знаю; те же ларьки, велосипедисты, трамваи, притаившиеся у стен автомобили, темные арки ворот — на мой взгляд, скучная и неаппетитная городская жизнь, обнаженная и обыденная до тошноты. Здесь было нечто противоположное Иверцеву: конкретность совершенно иного порядка, конкретность без достоверности и уж совершенно непривлекательная. Совершенно.
Я снова подумал, знает ли Инна что-нибудь о Людмиле? Собственно, и оснований для такого предположения не было — я действовал здесь вслепую, наугад, уже так, на всякий случай, чтобы не оставить ни одного пустого места.
«И все же, где я пробросился? — думал я. — Что я такого сказал? Отчего она вдруг так изменилась? Или у меня на лице написано, зачем я пришел?»
Я раскрыл большую, оклеенную серым холстом папку на столе и стал рассматривать рисунки. Их тема заинтересовала меня — это всё были сценки из лагерной жизни (исправительно-трудового лагеря, я имею в виду), тоже какие-то фантастически обыденные — у меня было такое ощущение, что художник относился к этому, как к естественной жизни, к одной из ее сторон.
«Значит, он был в ИТК, — подумал я. — Похоже, что был. Судя по многим деталям, которые кроме лагерника никому бы и в голову не пришли, а главное, по его отношению. Это не кошмары, не какой-то наркотический бред, как те цифры. Да, он точно был в лагере. Интересно, за какие художества?»
Я поглядел в окно на двор, в котором никого не было, на сухой пень у противоположной стены, на ярко блестевшие окна стеклянной галереи — отсюда был виден только тот ее конец. Из соседней комнаты ничего не было слышно.
«Наверное, она на кухне, — подумал я, положив руку на край стола. — Наверное, на кухне».
Небольшая, плоская картонная коробка лежала в ящике стола. Она была распечатана и в ней не хватало одной ампулы. Десять кубиков — это доза для опытного наркомана. Мне не нужно было ее открывать — я и так знал, что в ней лежит. Это было видно по бандероли, которая была разорвана, но оставалась на коробке. Я осторожно задвинул ящик стола.
— О'кей, — сказал я и вздохнул.
Рано. Дверь внезапно распахнулась — и Тетерина, влетела в комнату. Она застыла, уперев руки в бока. Ее глаза, и без того светлые, совсем побелели. Она стояла молча, глядя на меня этими белыми глазами и, видимо, от ненависти не могла произнести ни слова. Я тоже молчал. Я почувствовал, что мои губы против воли сами собой тянуться в дурацкой улыбке, и не мог ее сдержать.
— Убирайся отсюда, паршивый стукач! — выдохнула она.
— Что такое? — сказал я, продолжая улыбаться и чувствуя, как это нелепо.
— Убирайся, сволочь! — прошептала она почти ласково.
— Но давайте разберемся, — сказал я.
Она плавно двинулась на меня:
— От Иверцева, говоришь?
— В чем дело? — спросил я немного отступая. — Что собственно, случилось?
Она плавно подступала ко мне, и мне показалось, что она похожа на сиамскую кошку.
— От Иверцева? — снова мяукнула она.
— Черт возьми! — крикнул я. — От Иверцева, не от Иверцева — какая разница? В чем дело, в конце концов?
— Подонок! — взвыла она. — Вонючий эстет! Вон отсюда!
— О'кей, но вы не даете мне пройти, — сказал я, стараясь проскользнуть мимо нее.
— Проходи, проходи, ублюдок, — тихо выла она, двигаясь вокруг меня по кругу.
Пятясь, я отступал через первую комнату в прихожую. Она, казалось, была готова вцепиться мне в лицо.