— Шпион поганый, — сказала она, — гнусный стукач.
Не отворачиваясь от нее, я осторожно снял с двери цепочку. Только оказавшись на площадке, я вздохнул. Но это было не все. Дверь снова распахнулась и женщина, провиснув в дверях, завопила на всю лестницу:
— Чтоб духу твоего здесь не было, мерзкий шпион! Вон отсюда, и завтра же я обращусь к прокурору.
Почему не сегодня?
— То-то он околачивался здесь последнее время, то-то он ходил кругами, стервятник, — низким голосом выла она.
Перегнувшись через перила, она изрыгала в пролет лестницы громоздкие проклятья, но уже начала повторяться: я снова был «паршивым», «мерзким», «гнусным» и «вонючим», а еще я был «стукачом», «шпионом», «провокатором» и «эстетом». В тот момент, когда я был «эстетом», какой-то седовласый модник, поднимавшийся по лестнице с двумя бутылками вина все-таки успел отскочить, потому что я, как сорвавшееся колесо, катился вниз, и, прижавшись к стене, с ужасом посмотрел на меня, и когда я, оказавшись внизу, оглянулся, то увидел, что он все еще смотрит мне вслед. Вид у него был довольно странный, но интересно, какой у меня. И только когда у меня за спиной хлопнула парадная дверь, я остановился.
— Хватит с меня художников на сегодня, — сказал я, стоя на ступеньке этого негостеприимного дома.
Я закурил и отправился на пустырь к пивному ларьку.
Далекий супермен стволом револьвера сдвигал на затылок мягкую шляпу в стиле тридцатых годов. Красный вагон трамвая заслонил его. Я дождался, пока трамвай отойдет и, медленно отпивая пиво, снова стал смотреть на него. Супермен с улыбкой Прокофьева почему-то напомнил мне время, когда я работал на киностудии, но это был иностранный супермен. Загорелый и элегантный с твердым подбородком, он револьвером приподнимал светлую шляпу и улыбался своей жестковатой улыбкой.
«Интересно, смог бы я сниматься в кино? — подумал я. — Все и так, как в кино, — подумал я. — Еще сниматься...»
Я допил свое пиво, и в горле сразу же опять пересохло. Поставив кружку на полочку перед окошком, я направился через пустырь к переходу.
Лобовое стекло санитарной машины так неожиданно надвинулось на меня, что я едва успел прыгнуть вперед.
— Ты что, ослеп? — заорала оттуда рожа убийцы в белой шапочке.
Машина рванула и свернула в ту улицу, где я только что был. Я погрозил ей вслед кулаком. Я перешел два ряда трамвайных путей, обогнул детектива и пошел через сквер к кинотеатру. Мне больше было нечего делать.
Полтора часа я просидел в кино, где иностранный супермен прыгал и катался по полу между столами в ночных притонах, на бешеной скорости разворачивался, влетая в переулки на покореженном автомобиле, и, не переставая улыбаться, стрелял, стрелял по зрителям из своего револьвера, но падали гангстеры на экране. В конце фильма он победил.
— Все как в жизни, — со вздохом сказал я, выходя из кинотеатра. — Так же красиво.
Я зашел в бар, немного дальше в парке, взял коньяку, маленькую порцию в большом бокале, и, отойдя остановился у высокого столика, у которого уже стояла какая-то пара. Я не хотел им мешать, но это было единственное свободное место. Я извинился. Я отпил глоток и поставил бокал. Впереди, за головами стоявшей передо мной пары и еще одной дальше, была открытая дверь. Там, на зеленом, залитом солнцем газоне что-то происходило. Я чувствовал себя проигравшим.
— Она вышла за него замуж, — прозвучало в унисон моему настроению. — Вышла замуж за этого шведа.
Я поднял голову. Девушка, повернув лицо к собеседнику, молодому человеку в белой майке с надписью по-английски, грустно сказала:
— Она не любит его. Просто вышла замуж, чтобы уехать отсюда.
Молодой человек молчал. Может быть, он, как и я, не знал, что сказать. Девушка с неудовольствием посмотрела на меня, на мой палец, которым я водил по краю бокала. Я допил свой коньяк и вышел.
На лавочке в парке, недалеко от метро, нашлось одно свободное место, и я его занял. Рядом не было старушек, сидели два развязных подростка, общаясь между собой на непонятном мне сленге, так что я мог, никому не мешая, закурить. Я закурил.
«Она вышла замуж за шведа, — подумал я. — Вышла замуж потому, что хотела уехать. Хотела уехать потому, что ей все надоело. Она хочет жить спокойной, достойной, обеспеченной жизнью — можно ее понять. Она не любит его, может быть, она любит другого, может быть, такого как я. Но с ним она жить не хочет потому, что с ним будет непросто. Она права».
По пятнистой от солнца аллее проходили мужские ноги в пыльных ботинках, проходили женские ноги, загорелые и не очень, стройные и распухшие с врезавшимися ремешками босоножек и с узлами варикозных вен, детские ноги в сандаликах или кроссовках, шаркали ноги старушек, и собачки натягивали поводки — был конец рабочего дня.