Все напрасно, — подумал я. — Был Стешин, который погиб из-за своей неосторожности. Моей неосторожности. Ему было что рассказать — он погиб. Что рассказать? Как ее посадили в машину и увезли? Он не видел этого. Он знал этих людей. Но она была замужем, уже была. Кто ее муж? Куда он делся? Какое мне до этого дело?»
Людмила вошла с подносом в руках. На подносе бокалы, запотевшая (из холодильника) бутылка вина, виноград такого же цвета, как бутылка. Людмила наклонилась и стала переставлять бокалы, бутылку, вазу на стол. Она подняла лицо, темное между двумя полосами белых волос, она улыбнулась, но свечи обесцветили ее губы, и мне показалось, что ее улыбка сходит с лица. В тишине внешним звуком зашуршала бумага, когда она сложила ее вчетверо и положила на поднос.
«Забыть обо всем», — стиснув зубы, подумал я.
В тающем свете свечей она удалилась и приблизилась опять. Шелковое платье скользнуло по телу, и мне показалось, что сейчас оно опадет. Опустив руки вдоль тела, она стояла, глядя темными глазами в глаза. С широкими белыми полосами, огибающими лицо. Обегающими лицо. Сбегающими с лица, как опадало ее платье по голому телу. С той улыбкой, которая сходит с лица. Выпрямившись, она стояла. Зыбко вздрогнула ее голая грудь, когда она сделала шаг.
Я расслабился и, вынув платок, приложил его ко лбу, промакнул.
— Свечи, — сказал я, — свечи. Отчего вы не садитесь?
Она обошла стол и опустилась рядом со мной на диван. Загорелые руки привычным движением скользнули к коленям, взлетели и легли тонкими пальцами на край стола. Я закурил, положил спички на стол, взял бутылку. «Жарко», — не то подумал, не то сказал я.
— Рому?
— Вина, — сказала Людмила.
Я залпом выпил свой бокал и налил снова. Людмила молчала, прижавшись губами к стеклянной кромке, глядела на меня, как будто ожидая вопроса. У меня не было вопросов, я просто сказал: «Тинтагель».
— Тинтагель, — сказал я, — Тинтажель. Место встречи.
— Там сад, — сказала Людмила.
— Он говорит, кладбище.
— Там сад, — повторила Людмила. — Я там гуляю, — сказала она. — Я там встречаюсь с Мариной. Она выходит после работы, и мы там гуляем.
— Она там работает?
Что-то сдвинулось. Людмила удивленно посмотрела на меня.
— Как? Вы разве не знаете, где она работает?
— Но не на кладбище?
— Конечно же нет, она работает с доктором Лариным. Просто вы не обратили внимания на эту дверь. Это задняя дверь, иногда сотрудники выходят через нее. Через кладбище. Летом там хорошо.
— Да, хорошо, — сказала я. — На кладбище прошло мое детство, я мог бы назвать его родиной. Шутка, — сказал я, увидев ее лицо. — Черный юмор. Просто с детства меня многое связывало с летчиками. Не берите в голову, — сказал я, — поток сознания. Марина, это та самая полная, рыжая дама?
— Да, моя двоюродная сестра.
— Кузина, — сказал я.
— Да. У нас теперь так не говорят.
— Мне она тоже понравилась, — сказал я. — У нее есть чувство юмора.
Людмила сказала, что это не самое важное, а я сказал, что может быть, но при поверхностном знакомстве я не успел разглядеть что-нибудь еще. Она стала говорить о человечности и доброте, но это слишком отвлеченная тема, и я напомнил Людмиле, что внимание и сочувствие к больным просто входят в профессию врача.
— Доктор Ларин тоже психиатр, — возразила Людмила.
— Ну, и что доктор? — спросил я. — Недостаточно добр? Он помогает художникам. Даже в каком-то смысле опекает их. Конечно, такая филантропия избирательна, но другие и этого не делают.
— Филантропия, — сказала Людмила с какой-то едкой интонацией. — Просто способ собрать коллекцию. А художники вообще наилучший материал для наблюдений.
— Мне так не кажется, — возразил я. — Он просто ученый. Не может же он не оценивать то, что видит. Но, по-моему, он осторожно относится к своим пациентам. У него и в квартире полно всяких... Ну, скажем, оригинальных людей. При том, что это, как будто, не очень традиционно.
— Великому Ларину можно все.
Я подумал что она под сильным влиянием Марины, подумал, что для той здесь может быть профессиональная ревность или, в лучшем случае, другой взгляд на науку.
— Налить вам рому? — спросил я.