— Крепко. Впрочем, налейте.
Я налил ей рому. Откинулся на диванную подушку, закурил. Она отпила немного из бокала, села прямо, прижала руку к горлу. Посидела так.
— Нет, я не могу этого пить, — сказала она, — слишком крепко.
— Не пейте, — сказал я.
— Можно вам вылить? — спросила она.
Я улыбнулся. Взял у нее бокал, вылил в свой. Налил ей вина. Она сразу же взяла, отпила:
— О, так легче.
Я подумал об этих психах. Вспомнил свое странное впечатление какой-то искусственности, какой-то их несамостоятельности в этом доме — не там ли я чего-то не заметил? Тогда что-то мелькнуло. Что-то важное, чего я не смог уловить. Я подумал, что, может быть, сейчас Людмила скажет что-нибудь, чтобы мне стало ясно. Но она ничего не прояснила, сказала только, что он там наблюдает их в непринужденной обстановке.
— А вас что, тоже в непринужденной обстановке? — спросил я.
Людмила засмеялась и сказала, что пришла не к нему, а к Марине.
— Она что, тоже там живет? — простодушно поинтересовался я.
— Нет, она в таких случаях за хозяйку, — она посмотрела на меня. — Да вы опять смеетесь! — рассердилась она.
Я улыбнулся.
— Нет, — сказал я, чтобы спровоцировать ее. — Как я понял, она надзирает за ними в его отсутствие. Чтобы они что-нибудь не разбили или не подожгли квартиру.
— Ну вас, — сказала Людмила. — Она к ним совершенно по-другому относится. Совсем не так, как Ларин.
Я подумал о Марине — не с ней ли что-нибудь не так? Она, в общем-то, проявлялась нейтрально. Беседа о том о сем — может быть, уже знала обо мне от Людмилы. Я не заметил, чтобы она как-нибудь тестировала меня. Да, разговор о том о сем — ничего существенного. Потом зашла, пригласила меня выпить, когда я смотрел картины в другой комнате. Если ничто во мне не показалось ей подозрительным, то почему Людмила боится быть откровенной со мной?
— Она красивая женщина, — сказал я. — Красивая женщина с габсбургской челюстью.
— Да-да, — засмеялась Людмила. — С габсбургской челюстью, она любит об этом говорить.
— Налить вам?
— Да, пожалуйста. И можно сигарету?
Я протянул ей пачку.
— Та-ак, — сказал я. — По-моему, все-таки ваша кузина несмотря на свою габсбургскую челюсть здорово не любит своего шефа. Он что, не нравится ей как человек или это принципиальные разногласия? А может быть, он просто не дает ей как следует проявиться?
— А кто вам сказал, что она его не любит?
Я затянулся.
— Вы ведь учитесь на филфаке? — спросил я.
— Да. На филологическом, на французском отделении. А что?
— Вот, — сказал я. — За что бы вам любить доктора Ларина? Или не любить его. Что вам делить? А Марину вы очень любите, правда?
— Но...
— И если бы Марина относилась к доктору Ларину хорошо, — продолжал я, — вы бы тоже не ругали его. Ведь вы, с ним, по-видимому, не слишком близко знакомы, о его методах, о его отношении к больным вам известно только из рассказов Марины, и ваше мнение о нем зависит исключительно от их взаимоотношений. У меня достаточно опыта: я знаю, как это бывает.
— Не всегда так, — запальчиво возразила Людмила.
— Почти всегда, — сказал я. — Я не верю, чтобы вы самостоятельно составили свое мнение о крупном ученом, вы не имеете для этого ни образования, ни опыта, и у вас нет с ним личных отношений, чтобы составить о нем мнение как о человеке. Почему это вас так коснулось? На это нужна серьезная причина.
Людмила возразила, что Марина здесь ни при чем, что она как раз очень высоко ценит Ларина как ученого.
— Да мне-то что? — сказал я. — Я ведь не собираюсь ссорить доктора с его сотрудниками, да и вас с Мариной тоже, только зачем вам вникать в чужие научные споры? Или личные отношения — не знаю, что там.
Я подумал, что, в самом деле, зачем я затеял этот спор — мне-то ведь действительно никакой выгоды. Однако мне казалось, что разговор то ли естественно, то ли по воле Людмилы все время уходит от чего-то другого, существенного, что Людмила боится, как бы я не коснулся какой-то главной темы, где она волей-неволей вынуждена была бы ответить на какой-то важный вопрос, который я мог бы совершенно случайно задать.
Я подумал, для чего она вообще пригласила меня туда, но я уже и раньше об этом думал. Похоже, я должен был как-то там проявиться: обнаружить какое-то знание или незнание. Она потом спрашивала меня, точно ли я не знаю художников, авторов тех работ, которые там были. Мне показалось, что она приняла мой ответ с облегчением: я почему-то не должен был их знать. Почему она хочет, чтобы я не знал их? Я подумал, не стоит ли мне сказать ей, что у двоих из них сегодня я побывал. Подумал, как она отреагирует на это. Но она никак не отреагировала, только спросила, какое впечатление они на меня произвели, то есть их работы, уточнила она.