— Трудно сказать сразу. Я ведь не специалист. Впрочем, Иверцев очень понравился, а Тетерин... У него какая-то странная жена, — сказал я.
— Инна? — Людмила с внезапным испугом посмотрела на меня.
По ее реакции я понял, что, кажется, я на верном пути, что, пожалуй, все-таки стоит поискать среди художников. Правда, может быть, Тетериным все и ограничится. Иверцев, например, совершенно не похож на наркомана. С другой стороны, портрет был написан Иверцевым, а не Тетериным.
— Чем она странная? — сказала Людмила, оправившись от минутного замешательства. — Типичная жена художника, немножко не от мира сего. Она, кстати, по образованию искусствовед.
Я не стал расспрашивать Людмилу о Тетерине — доктор достаточно мне о нем рассказал. Правда доктор существенно заблуждался на его счет, увы, он выдавал желаемое за действительное, но это уже другой вопрос. Ампулы в письменном столе художника, ветеринарный морфин, такой же, какой обнаружили в кармане Стешина и в такой же дозировке. Возможно, хотя и не обязательно, что они происходили из одного источника. Следователь говорит, что Людмилу видели со Стешиным, а теперь выясняется, что она знакома с четой Тетериных. У нее опасные связи — вовсе не Артур Грэй.
— О чем вы задумались? — спросила Людмила.
— Об Ассоли, об Артуре Грэе, об Алых Парусах.
Людмила с недоверием посмотрела на меня:
— Вы серьезно?
— Мне интересно, чем она будет заниматься там, в неведомой стране? — сказал я. Я вспомнил анализ Прокофьева. — Изменять Марку или Тристану или в знак верности тому и тому наденет голубой берет?
— Послушайте, перестаньте издеваться, — рассердилась Людмила.
Я рассмеялся. Я откинулся на подушку дивана, с симпатией посмотрел на Людмилу. Она сдерживала улыбку.
— Чему вы улыбаетесь? — сказала она.
— А вы?
Она расхохоталась.
— Ну вас, — сказала она. — Для вас нет ничего святого.
— Есть, — сказал я.
— Что?
— Все, — сказал я, — кроме Алых Парусов.
— Мне кажется, вы просто отрекаетесь от них, — сказала Людмила. — Вы не хотите поверить потому, что боитесь потерять.
Я сказал, что уже слышал что-то подобное от нее, только оно звучало иначе, Я напомнил, как она сказала мне во дворе: «Вы совсем не тот, за кого себя выдаете».
— Но вы действительно не тот, за кого себя выдаете, — сказала она.
— Вот что, — сказал я. — Давайте отрешимся от иллюзий: не будем думать друг о друге слишком хорошо. Давайте лучше предположим, что я тот, за кого себя выдаю, а у вас ко мне свой интерес.
— Так, — сказала она. — Значит, вы не думаете обо мне слишком хорошо?
— Нет, — сказал я. — И вы, пожалуйста, не думайте так обо мне.
Мне стало грустно. Я подумал, что зря высказал это так грубо — теперь она уж точно не будет откровенна со мной. С другой стороны, я ведь тоже ей не доверяю. Так что может быть нарушить этот плавный диалог? Просто спросить ее напрямик, а там уж пусть она назначает свою цену. Однако есть вещи, о которых лучше не спрашивать женщину, потому что это может ее оскорбить, а она со своей стороны тоже не обязана мне доверять — ведь она высказала мне свои подозрения, говоря о нашем странном знакомстве. Она славная девочка, но ведь у меня совершенно другие интересы.
— Нет, — сказал я. — Не думайте.
Она подняла голову. Ее глаза были печальны и темны.
— Тогда зачем же все это? — упавшим голосом спросила она и снова опустила голову. Она уже забыла, что сама пригласила меня.
— Вы хотите спросить, зачем нам с вами встречаться? — уточнил я.
Она кивнула.
— А у вас нет других причин? — спросил я.
Она замерла.
Вот-вот. Вот мы и подошли к самой сути.
Людмила сидела молча, напряженно, не шевелясь. Она все еще не могла решиться. Возможно, она просто испытывала страх перед этой темой.
— Ну что, — сказал я, — есть причина?
Она судорожно глотнула.
— Труп, который нас свел? — спросил я.
Она снова глотнула.
— Вас интересуют мои отношения с ним?
— Да, — еле слышно выговорила она.
— Почему вы решили, что я его знал?
— Я не решила. Он рассказал мне об этом. Он доверился вам, потому что ему больше ничего не оставалось, но боялся, что, может быть, вы...
— Что?
— Что вы просто хотите узнать его связи.