Когда щелчок остановившегося тонарма, прозвучавший, как осечка нацеленного в тебя револьвера, на исходе почти не существовавшей белой ночи будит тебя, и широкий холодный меч на твоей постели начинает медленно розоветь со своего дальнего конца, в слезливой хандре и нетерпении ты начинаешь дожидаться наступления утра, чтобы наконец услышать отдаленные трамвайные громы, хлопанье лестничной двери, треск инвалидной коляски во дворе, и, убаюкавшись этими привычными звуками, снова заснуть. Щелчок остановившегося тонарма не случайно напомнил тебе звук взводимого курка — ты ожидал нападения, то есть предполагал такую возможность и, вероятно, в другое время она бы обрадовала тебя, но, валяясь на диване в немощи и бессилии, с непроходимой головной болью и постоянно возвращающейся тошнотой, ты можешь только с ненавистью смотреть на дверь, которая в любую минуту может открыться, и это не потому, что ты единственный свидетель, хотя именно об этой роли ты и мечтал всю жизнь. Тебе хочется обличить, а не раскрыть преступление. Тебе хочется обличить, потому что ты знаешь, в чем дело. Нет, ты только хочешь это знать, хочешь знать, что ты знаешь и можешь доказать. Но неужели они определяют мне такую ничтожную роль? Неужели я для них лишь свидетель, от которого нужно избавиться? Свидетель — это слово грозно звучит в суде, но здесь, в сумеречном свете твоей комнаты, где враждебные тени мягко присутствуют в углах, роль свидетеля становится унизительной до слез. Хотя ты знаешь, что никакого выстрела не будет, а может быть обыкновенный молоток или небольшой ломик или обрезок водопроводной трубы, а самое романтическое, чего можно в этом случае ожидать, это — нож, выпрыгивающий из рукоятки, потому что выстрел был бы слишком далеко слышен в такой тишине, тем более, что твое окно по случаю невыносимой жары распахнуто настежь, но щелчок, прозвучавший осечкой в полусне, напомнил тебе о реально существующей опасности. Ты один, только ты один знаешь подоплеку преступления и имена преступников и то, что при их последней попытке избавиться от свидетеля еще одно преступление прибавилось к делу, и сейчас все эти сведения в твоих слабых руках. На самом деле мне ничего не известно. Мне известно даже меньше, чем в начале расследования. Киднэппинг, убийство, промышленный шпионаж... Нет, все это частности, всего лишь приемы — их связь параллельна. Здесь два врага, две враждебные идеи, которые не могут сосуществовать.
В четыре часа дворники высокими голосами начинают перекликаться далеко внизу. Пройдет еще два часа, прежде чем я наберусь сил заснуть.
Спустя какое-то время или не время, потому что, как я сказал, времени тогда не существовало, — в общем, спустя нечто, не имеющее ни формы, ни определения, я почувствовал себя лучше настолько, что стал выходить. Знакомый врач, доктор, знаменитый ученый в своей области, которая, правда, не имела никакого отношения к моей болезни (но врач есть врач), навестивший меня раза два в те не имеющие измерения дни, посоветовал мне ежевечерние прогулки перед тем, как отправить меня в мой родной город в командировку с минимальными обязанностями — фактически на курорт. Этот врач, мой начальник, во всяком случае, человек, имеющий право посылать меня в командировки по тому делу, которое я для него вел, — был человеком несомненно сильным, хотя и непривычно мягким для своей профессии, с хорошо развитым чувством юмора, в котором — редкость среди людей этой профессии — не было ничего специфического. Его суждения о его собственном предмете часто бывали так просты, что даже не специалисту могли бы показаться наивными, но будучи высказаны крупнейшим в своей области авторитетом, лишь подчеркивали гибкость и непредвзятость его ума. Обычно я неловко чувствую себя с психиатрами. Нормальный и во всех отношениях здоровый человек, я тем не менее испытывал некоторое смущение, если мне по долгу службы или из иных соображений случалось беседовать с кем-нибудь из них — мне всегда казалось, что психиатр невольно смотрит на тебя как на пациента, что так же он относится ко всем остальным, исключая при этом своих коллег, потому что каждая профессия порождает определенный цинизм, — так что мой доктор, пожалуй, не был профессионалом, несмотря на свои выдающиеся достижения в области морфологии. Во время своих наполовину деловых, наполовину медицинских визитов он развлекал меня парадоксальными рассуждениями о психиатрии и о качестве психических отклонений, а я, что, вероятно, было вызвано тем болезненно-раздражительным состоянием, в котором я тогда пребывал, намеренно переходя в этой теме на его собственную личность, пару раз уколол его довольно бестактными замечаниями. Оба раза я со скверным удовольствием отметил, что он, хоть и старается не подать виду, мои уколы неприятно задевают его, но и этот факт только лишний раз подтверждал непрофессиональность его интереса ко мне.