— Пожалуйста, дождитесь меня. Никого не вызывайте, — сказал тогда доктор своему адресанту. — Я немедленно выезжаю.
Я не знаю, что заставило тогда доктора самому отправиться к неизвестному пациенту, но позже он недоумевал, когда, приехав по указанному адресу, он обнаружил там гараж какого-то предприятия. Время доктора было дорого, однако он сам вызвался приехать к звонившему ему человеку, потому что, рассказывая доктору о симптомах своего сына, неизвестный абсолютно точно, вплоть до мельчайших деталей описал доктору его собственный эксперимент, поставленный на одном из пациентов. Я спросил доктора, являются ли эти эксперименты его постоянной практикой и не запрещено ли это законом?
— О, это совершенно безобидный эксперимент, — сказал доктор. — На уровне публичной демонстрации гипноза. Приказ забыть какое-нибудь простейшее действие, так, мелочь. К тому же это всегда делается с согласия испытуемого. Но в тот раз, — сказал он, — подробно описывая результаты моего собственного эксперимента, вместо имени моего пациента назвали совершенно другое, неизвестное мне имя.
Доктору тогда показалось, что он сам сходит с ума. На следующий день, когда, навестив своего умирающего учителя, он в ходе беседы как бы случайно спросил его о рекомендации, которую тот дал, как он, возможно помнит, одному своему знакомому, потому что знал, что доктора может заинтересовать этот случай, оказалось, что тот никому никакой рекомендации не давал. Теперь доктора особенно интересовало, откуда тот человек знает тему его работы (фамилию учителя еще можно было узнать) и знает не только тему, но и конкретный эксперимент, поставленный на конкретном испытуемом — именно то, что был назван другой человек и побудило доктора поехать туда, вместо того чтобы назначить прием. Вот, когда случаются подобные происшествия, в которых очевидно присутствует чей-то злой умысел, и нет материала, чтобы докопаться до источника, поневоле начинаешь припоминать все необычное, что с тобой за последнее время происходило, что хоть какое-то время тревожило или раздражало тебя. Когда ангел, показавшийся тебе усталым, поднимает руки, чтобы коснуться волос и застывает так на фоне огненных перьев... Ворох огненных перьев и черный силуэт ангела, поднявшего руки, — припомни. За неимением ангела, которого ты привык видеть по вечерам, с которым ты привык беседовать, как с живым, и живой человек покажется тебе безгласным и вечным, как каменный ангел на ржавой сфере.
По вечерам, когда дымные полосы заката растворяли купол под каменным хитоном ангела и от этого казалось, что он парит над несуществующим пространством, я осторожно опускал на пол задранные до этого на подоконник ноги — поза, в которой я привык сидеть за время моей бесконечно долгой, как мне казалось, болезни, — выходил из квартиры и, преодолевая появившийся у меня страх высоты, спускался по лестнице. С головокружением, которое все никак не желало окончательно проходить и время от времени останавливало меня, заставляя отыскивать какую-нибудь опору, я совершал рекомендованную мне прогулку: обычно от Восьмой линии по набережной, через мост, по другой набережной, через Дворцовый мост — и так ежедневно. Эти прогулки слились для меня в один бесконечный путь сквозь парную белую ночь и вечно праздничную толпу, так что теперь мне трудно вспомнить, когда я впервые почувствовал слежку. Вероятно, это чувство не сразу оформилось во мне: по-видимому, сначала оно появилось просто, как какое-то неудобство, какая-то тревога, — и я приписал его своему болезненному состоянию. Возможно, так оно и было. Возможно, моя подозрительность и напряженное ожидание враждебного акта и вызвали слежку; возможно и предчувствие является на самом деле не предчувствием, а причиной, тайным желанием, и я просто хотел, чтобы мой невидимый враг хоть как-нибудь проявился, а может быть, даже сам породил его, взрастил, взлелеял, пока мы не стали преследовать друг друга, так что уж он, наверное, как и я, не мог разобраться, кто за кем следит, — вообще, кто есть кто.