Однако, откинув в сторону это нагромождение абсурда, праздные домыслы раздраженного ума, поскольку слежка все-таки существовала, так же как существовали убийство и киднэппинг, когда же он все-таки реально возник за моей спиной, где это произошло, и что было тому причиной? Одно из возможных предположений было то, что он хотел установить мои связи. Точнее, он хотел узнать, не попытаюсь ли я с кем-нибудь связаться. Исходя из этой посылки, можно было сделать следующее предположение: человек этот стал следить за мной позже, когда я, уже немного придя в себя, стал и днем иногда выходить по некоторым своим делам — до этого он существовал лишь в моем воображении. Да, ежевечерне преследовать меня, следить, как я регулярно совершаю одну и ту же прогулку, ни с кем не встречаясь и никуда не заходя, — вряд ли это имело какой-нибудь смысл для него. Вернее всего, он возник именно там, на Невском, уже после киднэппинга, когда я, отражаясь от препятствий, встречающихся на моем пути, метался по городу и, видимо, только по инерции совершал какие-то действия, вероятно, для того, чтобы не остановиться и не замереть среди жаркого дня, и, наверное, он не подозревал, что своим появлением сообщил новую силу моему уже угасавшему бегу.
Солнце стояло в зените. Оно в те дни все время стояло в зените. В эти часы твоя короткая тень перемещается плоской амебой, именно амебой, такой же, как ты сам, потому что и самого себя не уловить здесь. Задумаешься, попытаешься вспомнить и вдруг спохватишься: ты ли это был или кто-то посторонний притворялся тобой. Все может быть. Потому что — ты знаешь — не избыть соглядатая. Ведь как это страшно — в течение стольких лет встречать свою тень. Ты живешь, и что-то вокруг происходит, но еще при твоем активном участии, и время от времени ты узнаешь о смерти какого-нибудь незнакомого человека, и постепенно, по мере того, как вокруг опадают люди, ты приходишь к убеждению, что сам ты бессмертен. И вдруг однажды, проходя под низкой аркой чужого двора, видишь прямо перед собой внезапно воскресшую тень. Все дело в том, что фонарь, стоящий напротив ворот, светил тебе в спину. Но ты видишь тень, ту самую, которую некогда видел на Юге много лет назад, тому, далеко, давно, века... Ты поздно возвращался к себе. Светила яркая южная луна, и на каменистую дорогу упала длинная тень. И... неужели же нет никого? Мой сонный разум рождает чудовищ. Он населил мир призраками. Но привидения... Они не имеют тени, потому что тень не может отбрасывать тень. Но может быть, может тогда тень отбросить человека? При особенно сильной луне... Бросить наземь. Брошенный наземь человек и над ним восставшая тень. Она уйдет с револьвером в руке — что тогда? Но я не допущу этого — я, наклонившись, увижу, как гаснет ненависть в его глазах и мое собственное лицо мутнеет и исчезает в них.
Истина между нами. Я не понял, что ты этим хотела сказать, Людмила. Разумеется, она могла бы образоваться между нами, если бы мы сложили вместе все, что знаем, но начать должна была ты. Мы просто не знали, о чем идет речь. Я не знаю этого и сейчас. Ты, как на Библию, положила руку на томик Грина — ты была готова рассказать все, но этого не случилось. Откуда я мог знать, что там окажется этот журнал, этот проклятый журнал — те снимки, которые я в последний раз видел тогда, над ручьем. И ты приняла это за мой ответ, Людмила. На вопрос, который ты еще не успела задать. И ты сказала, что я меньше всех заинтересован в том, чтобы раскрыть это дело. Ты сказала, что для меня это вопрос выбора, Людмила. Я выбрал, и я расскажу тебе все о себе, чтобы ты знала о нем. О моем выборе. Я против них, я вступил в эту войну и, чего бы мне это ни стоило, разгромлю их банду. Я от природы силен, тренирован и привык думать и действовать одновременно. И мне нужно только придти в себя, чтобы взяться за дело.
Эта история с наркотиками и киднэппингом началась давно, и с самого детства моя жизнь складывалась так, что она неизбежно должна была столкнуть меня с этими явлениями. И несмотря на то, что эти явления почти невозможны в нашей стране, иногда мне кажется, что это вообще одна из сторон нашей жизни. Но я занимаюсь своим личным делом, и мне не интересно, что и где происходит без меня.
Это началось в детстве, но я, пожалуй, начну с юности, с того момента, когда я впервые почувствовал страх. Хотя... на самом деле я гораздо раньше почувствовал его. Может быть, я чувствовал его с тех пор, как осознал себя, или с тех пор, как перестал себя осознавать, с тех пор, как из страшного сообщества послевоенных сирот кто-то пришел и поселился в моем теле, и после этого он всегда присутствовал во мне. Но этот Страх — я пишу его с большой буквы, потому что это был великий страх, такой я чувствовал несколько раз в своей жизни, и каждый раз мои волосы вставали дыбом и холодный пот проступал сквозь тело и руки падали, отяжелев, и время прекращалось и наступала вечность. И я неточно выразился, когда сказал «почувствовать страх». По-русски, а ты ведь серьезно относишься к русскому языку, — говорится «испытать страх». Именно испытать, испытать его силу и власть над нами: она безгранична, и, собственно, вся наша деятельность обусловлена страхом. Но мы боимся его, боимся его разрушительного действия, боимся больше любой конкретной угрозы и поэтому всегда ищем ему названия — названное не так страшно. Мы говорим: страх смерти, страх за свою или чью-то судьбу, страх разоблачения или страх перед будущим вообще, но для нас и прошлое — будущее, во всяком случае, мы так же боимся его. Мы пытаемся рассредоточить этот страх, распылить его, рассеять уже на совсем мелкие, ничтожные и как будто не связанные между собой, но определенные предметы, надеясь таким образом избавиться от него. Но так мы только поощряем его: он пожирает все вокруг и растет, и становится все сильней. Можно попробовать другое средство бороться с ним: искать его, идти навстречу опасности, где ты мог бы драться, громить и не моргнуть. Но и храбрость — паническое бегство от страха — все бессильно перед ним.