Самое главное, что ценил муж, так это то, что жена была абсолютно не ревнивая. Откровенно гулять от семьи он , конечно, себе не позволял, да и не хотелось, так было ему хорошо со своей Людмилкой, но как любой видный мужчина, он любил внимание к своей персоне противоположного пола. А жена, как будто все это понимала…
Первые тревожные «звоночки» начали беспокоить Людмилку, когда ее девочки подросли. И с тех пор поселились в сердце женщины незнакомые и неприятные чувства и эмоции, как беспокойство, обида за своих любимых, когда те пошли в школу, в секции спортивные, музыкальные школы, а потом в институты, если их там обходили в достижениях, не любили, обижали…
После сорока лет стали заметны изменения в фигуре: бока начали предательски расти, как и нос, который вдруг увеличился в размере, три беременности оставили свои следы на лице женщины в виде неприятных пятен, не даром говорят, что девочки забирают красоту у матери. Длинные волосы поседели и их пришлось обрезать. Вот уже Людмилка все чаще о себе слышит от знакомых: «А была такая милая!» Не знакомые и вовсе перестали на нее смотреть…
Вдруг она впервые с горечью подумала о том, что не получила образования, не состоялась ни в одной профессии: теперь просто сидит в пункте выдачи интернет магазина, и видит в глазах все тех же знакомых сочувствие: а ведь была отличница!
Но больнее всего сделал ее мужчина, единственный и обожаемый, смысл жизни, опора, оставшись без которого, она просто не знала, как жить.
Потому что без него у Люды уровень окситоцина снизился до отрицательных значений, и мир перестал существовать.
А её мужчина так и сказал:
- Люда, я полюбил другую, не могу без нее, без постоянного ее присутствия в моей жизни, прости, я ухожу.
Даже в тот момент Людмилка не подумала о том, как она будет жить без него, а только о том, как же он теперь без нее?
И вдруг осознала, что ему с другой хорошо… Разве она должна мешать мужу быть счастливым, если любит его? Последняя молекула окситоцина, гормона, отвечающего за социализацию и симпатию к противоположному полу, вместо того, что бы нейтрализовать последствия стресса, распалась на банальные белки, жиры, убивая тем самым остатки ощущений счастья.
Девочки, разъехавшиеся по разным городам, живущие своими семьями, проблемами и радостями, звонили маме, старались поддержать, Люда была рада их слышать. Ненадолго утихала в ее сердце тревога за них, но это было такое привычное счастье матери, без всплесков, словно морская гладь в штиль, уже давно не рождавшая волны окситоцина в огромных количествах.
Родители состарились, Люда переживала за них: цеплялись всякие болячки, а хотелось, что бы мама с папой жили долго, конечно, ей даже и в голову не приходило нагружать их своими проблемами, потому что она уже не та маленькая девочка, уверенная в том, что мама — просто бог на земле, которая решит все и поможет. Теперь Люда для своих родителей главный помощник и опора, а своими проблемами, которые они при всем желании за нее не решат, только добавит горечи в их жизни.
Люда осталась одна в огромном доме, который строили для большой семьи. Было в нем чисто и красиво, но не уютно, как в музее. Так и на душе у женщины стало пусто. Там не было обид, потому что женщина не умела обижаться за себя и на людей, не было слез, ведь плакала та в своей жизни только от радости, не было горя, а она не знала, что это такое, но и не стало всепоглощающей любви, той, взаимной со всем миром, ведь она всегда была людям милой, как тот наивный хорошенький новорожденный теленок. Но вот теперь было ощущение, что эти люди, которых она так бескорыстно любила, просто съели ее, как жертвенную корову безо всякого сожаления. И что со всем этим делать Люда не знала, потому что бороться за свою жизнь она тоже не училась никогда.
Так и жила, как робот, двигаемая обязанностями и тревогами. Ходила на работу. Интересовалась жизнью дочерей. Беспокоилась о родителях. Она теперь не Людмилка, а просто Люда, сама по себе, ничего не впитывающая от вселенной, и ничего не отдающая в ответ.
Через полгода вернулся муж (а они так и не развелись официально). Просто сказал:
- Мила, я не могу жить там, мне там плохо, потому что только с тобой всегда было хорошо. Прости. Ведь ты же знала , что я никогда не испытывал к тебе неземной страсти, но всегда была милой. И дом, и дети наши, и все, что было рядом с тобой было милым. А там я испытал сильную страсть, наваждение, но все, как то быстро прошло, а милого там ничего не осталось, только отчаяние и злоба.
Люда вообще не слышала, что он там говорил в свое оправдание, главное было сказано: « только с тобой всегда было хорошо...».
Вдруг мир вокруг стал снова разноцветным, и сердце повернулось, как ласковый котенок.
Люда открыла дверь своему мужчине, которого выбрала для себя однажды и навсегда, ведь только он своим присутствием вызывал такую волну окситоцина в ее теле, а без этого гормона социализации она не могла дарить всему миру свою симпатию и быть для людей милой, и пусть те не поняли, рассуждая, каждый со своей колокольни, того ,как она смогла простить мужчину всей своей жизни после того, что тот натворил.
«Ни какой гордости и любви к себе!» - говорили они.
Но Людмилке было абсолютно все равно, что нет в его взгляде страсти, от слова совсем, что даже внешне они не пара, но у них было счастливое прошлое, а теперь точно будет и совместное будущее, которое они выстрадали, пройдя свой путь разочарований, поняв то, что для настоящего счастья им в жизни нужны только они сами друг для друга, и больше никто, и ничего.
И Люда снова стала - «людям милой» , потому что все, даже посторонние, которые случайно бросали на нее взгляды в магазине, на улице, в окне трамвая говорили:
- Надо же, пожилая, но какая милая женщина!
И это рождало такое мощное ответное отношение к миру в душе милой, хоть уже такой взрослой женщины, потому что уровень окситоцина в ее организме снова был на высоком уровне и постоянен, поэтому она опять была добра, светилась изнутри нежностью и какой-то вселенской любовью ко всему.