— А это я придумал?
— По-моему, ты.
— А по-моему, ты.
— Ну, неважно, оба мы одновременно. Главное в том, что все хиханьки надо теперь побоку. Мы проникли в гигантскую гробницу, и в ней смешных надписей нет. Там не написано «Дима — козел» или «За Лариску пасть порву». Там страшные кровавые скрижали, Назар.
— Понятно, — помрачнел Белецкий. — А Зевса с Фетидой?
— Я их в спальню перевесила, прямо напротив нашего любовного ложа. Кстати, флейта зовет, сил нет. — И Регина стала приближаться к нему, недвусмысленно виляя бедрами и пальцами изображая кошачьи лапы с выпущенными когтями.
— Погоди, — впервые не поддался на ее сексуальный призыв Белецкий. — А кровь-то чья? Надеюсь, не казненного?
— Смертная казнь в России пока что до сих пор отменена, — отвечала Регина зловещим голосом. — Винегрет нашел сатанистов, они при нем зарезали молодую невинную девушку, выцедили из нее всю кровь и пол-литра уступили Винегрету.
— Рыжая! — крикнул Назар. — Перестань! На ночь глядя такие шуточки!
— Девушка кричала: «Не убивайте!» Но ее заставили кричать: «Слава великому Сталину, одному из воплощений сатаны!» И она кричала, а они ее резали. И сливали кровь в бутылку из-под риохи «Эль Кото». Ам-ням-ням! — Шагалова впилась кошачьими когтями в ребра Назара. — Да ладно, не парься, Назарёнок, сангина это. Сан-ги-на.
— Точно?
— Точно, точно, остынь. Мы идем наверх или нет?
После любовных утех наверху в спальне, отныне под прицельным взором Зевса-громовержца, они ужинали внизу у камина.
— Жарко, Регинка, — взмолился Белецкий. — Лето ведь!
— Пусть еще немного погорит, — возразила Шагалова. — Ему нужен огонь.
— Ему, что ли? — Назар махнул бокалом вина в сторону портрета.
— Ему, ему. Сталин это кровь и огонь. И я тоже. Любовь к крови у меня в крови. Слушай, называй меня впредь только Рыжая. Мне так очень нравится. Даже заводит.
— А это точно сангина? Не кровь?
— Сангина, сангина. Но сангина и означает «кровавая». От латинского «сангиус». Знаешь, как ее изготавливают?
— Что, с кровью, что ли? — усмехнулся Белецкий, поедая кровавый стейк из мраморной говядины.
— А как же! — подняла бровь рыжая бестия. — Берут глину и пропитывают ее кровью. Потом делают такие карандашики и ими рисуют. А кровь используют только человеческую.
— Это понятно, — снова усмехнулся Белецкий. — И не просто человеческую, а от невинно убиенных жертв. От визжащих деточек. Или от умоляющих о пощаде девушек. Я помню, как ты, рыжая врунья, вешала мне лапшу на уши про скрипки Страдивари. А оказалось, полная брехня.
Год назад Регина поведала Назару, будто Страдивари для своих скрипок использовал гробики младенцев, пролежавших в земле год. Якобы доски впитывали в себя младенческую скорбь, и потому скрипки потом так плакали.
— Никакая не брехня.
— Я весь Интернет перелопатил тогда, зря время убил.
— Есть вещи, неподвластные Интернету.
— Так, а что там по-настоящему добавляют в сангину? — Белецкий ковырнул Википедию. — «Сангина, французское “сангуин” от латинского “сангиус” — кровь. Материал для рисования, изготовляемый преимущественно в виде палочек из каолина и окислов железа». Так, каолин. Ага, белая глина. Ну а окислы железа это просто ржавчина. Так что не свистите, а то улетите, мадам Шагалова.
Людоедство
Проснувшись утром, Назар почувствовал, что ему сильно не по себе. Отчего-то сверлила мысль о крови. Где врала Регина? Когда рассказывала про кровь? Или когда успокаивала его, мол, сангина, чтобы только он не парился? Он внимательно смотрел на рыжий взрыв ее шевелюры и думал: «Кто она мне? Любовница? Возлюбленная? Сожительница? Жена? Нет, никак не жена. Тем более что она сама выступает против всяких там “Согласны ли вы?”». Сожительница — слово какое-то беспощадное, но смачное, и ему оно вдруг понравилось. Он тронул Регину за бледное, тонкое плечо, и она вздрогнула.
— Рыжая, а портрет кровью написан?
— Разумеется, — сонно ответила она и потянулась к нему получить утреннее наслаждение.
Он почувствовал острый вкус крови, когда она впилась ему в губы. Потом, когда утренний любовный моцион совершился, оказалось, что кровь его, она ему зубом рассекла верхнюю губу.
— Вкусненькая у тебя кровушка, — хихикала рыжая бестия.
Тема крови, все чаще звучавшая между ними, и пугала, и волновала одновременно.