— Вы закусывайте, Олег Николаевич, закусывайте, — подкладывала ему того и сего любезная Регина. — Вы разволновались. Давайте вы пока нам покажете, как трубку раскуривать.
— Лиса ты рыжая, — смеялся подвыпивший папаша. — Давайте за вас выпьем. Ты, лиса, скажу честно, мне не очень раньше нравилась. А теперь я вижу, ты — клёвая.
Выпили по десятой рюмке. Ловко отвлеченный от фамильного древа, папаша принялся учить:
— Для начала трубку надо обкурить. Если она новая. Сначала кладем немного табака. На четверть. Слегка притаптываем. Раскуриваем медленно-медленно. Вот так. Вот та-а-ак. Ну-ка, попробуй!
Назар взял трубку и слегка курнул. В горле запершило, но не сильно. В целом даже и не самые гадкие ощущения.
— Запах, ребята, запах! — воскликнула Регина. — Тот самый! Который днем сегодня.
— Пожалуй, да, — согласился Назар, передавая трубку отцу.
— Нет, ты продолжай, продолжай, — отказался отец. — Не затягивайся, просто пускай дым.
Назар еще раз курнул и передал трубку Регине, приказавшей:
— Мне! — И она тоже курнула, выпустила большой клуб дыма. — Класс! — И закашлялась. — Теперь вы. — Передала Белецкому-старшему. — И пусть это будет наша трубка мира.
Когда докурили первую небольшую порцию и Регина потребовала продолжения, Олег Николаевич решительно возразил:
— Вот теперь трубка должна подумать о своем дальнейшем будущем. А точнее, просохнуть. Привыкнуть, что она, так сказать, потеряла девственность.
— И как долго?
— Часов десять. Иначе вы ее загубите, — с видом знатока возразил давний курильщик и отложил трубку в пепельницу, а пепельницу поставил на камин, к Сталину, будто лампадку к иконе святого.
Празднование утверждения Сапегиным сценария, а также трубка мира с отцом затянулись до утра. Папаша все продолжал развешивать лица на фамильном древе. Не все прадеды Назара пострадали от сталинских репрессий, только Эдуард Эдмундович. Иван Иванович Неробкий прошел рядовым всю Великую Отечественную, брал Берлин, рейхсканцелярию, где тоже расписывались на стенах, а не только в Рейхстаге, и он написал: «Товарищ Сталин, мы уже здесь! Рядовой Иван Неробкий».
— Ты представляешь, сын, — возмущался Олег Николаевич, — один мой дед этим подонком расстрелян, а другой мой дед этого подонка обожал, портрет на стене и все такое! Любил петь: «Лезет Гитлер на березу, а береза гнется, посмотри, товарищ Сталин, как он навернется!» Только матерно.
Всю войну прошел и другой прадед Назара, Алексей Игнатьевич Кузьмин, в чине лейтенанта артиллерии он брал Будапешт, с пушками лез на гору Геллерта, которую обороняли отъявленные гитлеровцы. И у него к Сталину всю жизнь сохранялось весьма уважительное отношение.
— Хотя, Назарчик, дед Иван не был таким оголтелым, свою симпатию не афиширро. Но если при нем Сталинюгу ругали, вставал и эдак уходил. Прикинь, Назарик! — Язык пьяного отца заплетался, но он продолжал гнуть свою линию, доказывая парадоксальность воззрений предков.
Четвертый прадед Назара на войну не попал, потому что ему в сороковом году пилорамой отстригло четыре пальца на правой руке.
— Семен Филимонович, царст ему небес-с-с, — злился Белецкий-старший. — Противный был дедуля у твоей мамули. Дмитриев. Сталина дед Семен не ценил, а перед Молотовым, ё-мое, преклонялся. Как будто Молотов расстрельных списков не подписков... Не пора ли нам? — вдруг запнулся Олег Николаевич и стал крениться. Его уложили спать здесь же, у камина, на диванчике, поскольку тащить наверх сил не оставалось и Назар в зюзю, да и Регина пробормотала:
— Я уже тоже не алё.
В полдень отец стал ломиться к ним в спальню.
— Просыпаюсь, открываю глаза, а он на меня смотрит! Ну, думаю, попал! А потом вспомнил, что у вас проект.
Отправились вниз похмеляться. Вдвоем. Регина стонала:
— Башка! Хуже, чем у Надюши Аллилуевой!
Опорожнив по паре банок пива, с трудом приходили в себя.
— Э! — вспомнил папаша. — Пора трубку дальше раскуривать.
— Я не смогу, вырвет, — сморщился Назар.
— Не вырвет. Тебе для проекта надо. Терпи!
Нигде не могли найти вчерашнюю откупоренную пачку со слепым глазом, пришлось из картонного ящика, доставленного вчера курьером, извлечь другую.
— Что за хрень! — возмутился Белецкий-младший. — Рыжая вроде бы вчера все со слепотой заказывала!
На извлеченной наугад пачке табака зеленела истощенная человеческая грудная клетка, как у трупа из Освенцима, и чернела зловещая надпись: «Мучительная смерть».