С образом в клетчатом шарфе жалко было расставаться, и Белецкий еще некоторое время рассказывал о своей кровавой террористической деятельности до революции, оставаясь молодым и красивым Джугашвили.
Но пришлось сменить имидж, клетчатый шарф — слишком яркая примета. И вот он уже в обычном костюмчике, рубашечке, кепке, похожий на сицилийского мафиози, как из бакинской жандармской картотеки. Идет себе вечерочком по улочке, а мимо в карете везут ящики с деньгами, и он выхватывает сверток, швыряет его — ба-бах! — взрывается бомба, а он еще и револьвер из-за пазухи и стреляет, стреляет! Вранье?
— Вранье, — отвечает Белецкий–Сталин зрителю, — и причем наглое, я всегда на стрёме стоял и руководил эксами, сам лично никого не убивал, убивали другие, те, кого я посылал. И дальше я всю жизнь буду придерживаться этого принципа: убью миллионы людей, но не собственными руками, а чужими.
Он в жандармском отделении, с него делают снимки, берут отпечатки пальцев, слышен голос жандарма:
— Джугашвили Иосиф Виссарионович, кличка Коба, год и месяц рождения — восемьсот семьдесят девятый, декабрь, рост один метр шестьдесят девять сантиметров, телосложение худое, волосы черные, волнистые, густые, борода и усы тонкие, густые...
Его ведут в одиночную камеру, закрывают в ней, он ходит по камере и разговаривает со зрителями:
— Я сидел в тюрьмах, а где-то там, на воле, продолжалась жизнь сытых и пошлых посетителей синематографа, которую я мечтал разрушить до основанья. Вместе со всем этим паршивым кино!
— Молодцы, дети мои, так держать! — похвалил Сапегин, отсмотрев первые отснятые эпизоды первой серии «Кинокладбища имени Сталина». — Продолжайте в том же духе, денег не жалейте. Если надо, расширим смету, весь мир у нас в руках, мы звезды континентов. Насчет Зеленского подумали?
— Дайте еще недельку.
— Но не больше. Ваш заказ уже на столе, пора его есть, а то испортится. Придется другим отдать.
По поводу фильма о новом презике Украины Назар и Регина поспорили.
— Уж очень хочется на Голопожопские острова, — вдруг заканючила Шагалова. — И главное, тут все очень просто. Показать, что наконец не воротилы бизнеса приходят во власть, не бывшие кагэбэшники, а представители творческой интеллигенции.
— Это Зелень-то интеллигенция?
— Неважно, пусть клоун, но все-таки артист.
— Рыжая! — вдруг прервал ее мечтания Назар. — Зелень, конечно, лапочка, но кто он — и кто наш нынешний персонаж?
— Ты, блин, конечно, прав, — морщила нос Регина. — Сталин — фигура колоссальная. И у тебя уже так хорошо получается изображать Хищника во всей его красоте. Но так хочется домик на Голопожопских островах.
— Вообще-то они Галапагосские.
— Да знаю я! Ну ты и зануда, Наз. Ладно, как там говорила Фаина Раневская?
— Деньги прожрутся, а стыд останется.
И они вновь яростно и увлеченно продолжали снимать первую серию. Меняя образ и пересаживаясь из пиджачка в военизированный китель, к чертям собачьим шляпа, здравствуй, полувоенная фуражка, молодой Хищник становился матерым и рассказывал о том, как поначалу его воспринимали глуповатым кавказским разбойником, который всегда останется на вторых ролях, спустился с ветки и пока даже не знает, как штаны надевать. Но чем ближе семнадцатый год, тем больше стали приглядываться к нему и видеть в нем грозного соперника.
— Вся эта ленинская шушера изначально недооценивала меня, — говорил Хищник телезрителю под мелькание кинохроники времен революции, Гражданской войны и двадцатых годов, словно с трудом продираясь сквозь эту кинохронику, — но вдруг осознала, что я могу стать опасным конкурентом в борьбе за власть после революции. Вот почему Троцкий и его сподвижники целых десять лет после взятия Зимнего распускали слухи, будто товарищ Коба в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое октября семнадцатого года трусливо прятался не то у какой-то проститутки, не то у своей будущей жены Нади Аллилуевой.
Белецкий, как окрыленный злой гений, используя всю свою изобретательность, не просто втюхивал кинохронику, а, не жалея денег на компьютерную графику, заставлял старые документальные кадры вертеться на длинных и широких прямоугольниках, сквозь которые он и продирался, как сквозь джунгли. С трудом, но находил выход и вновь обращался лицом к лицу с телезрителем: