— В борьбе с этой сильной ленинской гвардией у меня не хватало дыхания, не оставалось времени на личную жизнь, я едва успевал читать книги, жена ныла, что я не хожу с ней в театры и синематограф. И впервые я наконец понял силу волшебного фонаря, когда в двадцать пятом в Большом театре во время тяжелейшего для меня съезда партии, на котором я едва не вылетел из седла, отмечалась двадцатая годовщина революции пятого года и показывали фильм Эйзенштейна «Броненосец “Потемкин”». А начинался он с цитаты из Троцкого.
Показали цитату, замелькали эпизоды из «Броненосца», рукоплескание всего зрительного зала в Большом театре, сердитую усмешку Сталина, радостное ликование Троцкого.
— И тут я понял, что кино — это не просто паршивое развлечение недобитой буржуазии, что оно может стать кувалдой, булыжником, орудием в политической борьбе.
Стеколкин, изображая Эйзенштейна, бегает по разным ярусам Большого театра, заглядывает в зрительный зал, видит мелькание кадров своего фильма, слышит рукоплескания, мечется туда-сюда, покуда не вбегает в ложу, где навстречу ему выходит Хищник и говорит:
— Вы, товарищ Эйзенштейн, должны служить не Троцкому, а мне. Понятно изъясняюсь?
Над Большим театром Хищник встал перед Аполлоном, изображая, будто это он управляет квадригой, а не языческий бог. Эффектнейший кадр на самом деле смонтировали на компьютере, но получилось так, будто Белецкий–Сталин и впрямь залез на эту верхотуру и взял в руки бразды четверки лошадей.
В длинной, наглухо застегнутой шинели и фуражке он выглядел зловеще, оскаливаясь из-под усов:
— Я, и только я отныне должен был управлять киношной упряжкой. Но эти гаврики, эти гнилые троцкисты, гнусно меня обманули, — продолжал он, снова входя в ложу Большого театра, в так называемый Сталинский стакан, садился и смотрел на экран, где начинался фильм «Октябрь». По суровому лицу Хищника бежали кинотени, и он зло рассказывал: — Эйзенштейн и Александров по моему личному заказу сняли фильм о революции семнадцатого года «Октябрь». Каково же было мое удивление их бессовестной наглостью! Я увидел в фильме Троцкого, Ленина, Антонова-Овсеенко, Подвойского, даже Зиновьева, которые руководили революцией и осуществляли ее, а я просто отсутствовал. Только что не показали, как я скрываюсь у какой-нибудь бабы и трусливо высовываюсь из-за занавесочки. Конечно, я, как генсек, должен был отомстить двум гомосекам, но я всегда помнил, что месть это блюдо, которое подают холодным. В тот день, когда в Большом театре показывали «Октябрь», Троцкий поднял восстание и совершил попытку государственного переворота. Мятеж мы с легкостью подавили, и мне теперь ничего не стоило обвинить Эйзенштейна и Александрова в том, что они нарочно подготовили картину, приурочив ее показ к триумфу своего любимца Троцкого. Их бы расстреляли, за границей поднялся бы визг: «Сталин уничтожил лучшего режиссера всех времен и народов, ату его!» Но не это останавливало меня, Запад по-любому всегда нами недоволен. Меня останавливала слишком простая месть, а мне хотелось пить ее по глоточку. И как можно дольше. И я пил свою месть целых двадцать лет!
Хищник не только говорил в экран со зрителем, искрометный Белецкий чего только не изобретал, целиком используя теорию Эйзенштейна монтажа аттракционов. Лицо Хищника чередовалось с кадрами кинохроники и кадрами из фильмов двадцатых годов; он не просто говорил про ветку и штаны, а и впрямь спрыгивал с дерева в одной набедренной повязке и в бусах, поднимал с земли брюки и туповато, по-шариковски, пытался надеть их. Не просто говорил про занавесочку, а и впрямь высовывался из-за занавесочки, а в комнате к нему призывно протягивала белые руки изнуренная любовной негой красавица. Когда звучали слова о мести как о холодном блюде, перед Людоедом, сидящим за столом, ставили блюдо — два заливных человеческих сердца в желе и с воткнутыми в них кинжальчиками. А потом перед ним ставили бутылку с надписью на этикетке: «Месть многолетняя, выдержанная «««««», — и он наливал эту месть в бокал и медленно пил глоточками. Получалось и остроумно, и сатирично, и жутковато, а образ Сталина лепился совсем новый — образ Хищника, который ничего не намерен больше скрывать и с наслаждением рассказывает о своих преступлениях, как разоблаченный маньяк находит чрезвычайное удовольствие, когда водит следователей по местам своих чудовищных злодеяний и в мельчайших подробностях признается во всем.
Настало время Регине восхищаться своим бойфрендом. Она написала изощренный сценарий, бессовестный, наглый и лживый, но не глупый и пошлый, в отличие от сценариев типа «Жена Сталина» или «Ближний круг», а изысканный в своей бесстыжести, как порнофильм — но тупой и пошлый, а в великолепных интерьерах, с красивыми актерами, необычными атрибутами, разнообразным антуражем и неожиданными сюжетными поворотами.