На фоне все более нарастающей любви всего Запада к страдающей Украине, у которой злой Путин откусил Крым и вцепился в Донбасс, антиукраизм Сталина в «Кинокладбище» конечно же призван был прибавить очков создателям убойного полудокументального телесериала. Как на Западе, так и в среде русской либеральной общественности. Белецкий бомбил главного героя так же умело, как тот на протяжении жизни бомбил Довженко.
Особую симпатию зрителя обязана была вызвать трогательная любовная линия Александра Петровича и его жены Юлии Ипполитовны, верной соратницы и помощницы.
— Давай лучше ты будешь выступать в образе Солнцевой, — даже предложил Белецкий Регине, и та подумала — и даже согласилась.
Пересъемки четвертой серии с другой актрисой в роли Жбычки заняли всего несколько дней, и теперь гораздо больше похожая на Истомину артистка, эдакая плотненькая, вертлявая кубышка, очень миленькая, фигурировала в кадре под суровый голос Белецкого:
— А вот откровенные воспоминания другого охранника, Быкова: «Постель можно было бы стелить и днем, но почему-то Сталин требовал, чтобы поздно ночью Истомина шла вместе с ним в спальню и на его глазах стелила. Отправлялись они после полуночи, а выходила Валентина из спальни Сталина в шесть утра, а то и в семь, в восемь. Надо ли говорить, что так долго постель не стелют? На постели так долго спят в обнимочку. И не только спят».
И про то, что кровавая кухарка-любовница требовала от Сталина жертвоприношений, теперь не Регина говорила с экрана, а Белецкий зачитывал какие-то несуществующие воспоминания, выдуманные им с колес, но звучавшие вполне правдоподобно.
В пятой же серии злобный Сталин не хотел понять всех прелестей художественной стилистики Довженко, поскольку это было то же направление искусства, что и у Эйзенштейна, а потому Людоед пытался согнуть, загнобить Александра Петровича, переплавить его, как Александрова и Пырьева. Приготовить из него вкусное блюдо, а потом сожрать. Но, в отличие от них, с Довженко у него ничего не получалось, гайдамак не желал плясать под дудку грузинского москаля, за что и получил по полной программе во время войны, когда его «Украину в огне» подвергли не просто критике, а сокрушительному разгрому. После которого он еще пытался жить и творить, но все больше болел, сломленный на адской кухне Людоеда.
В Габаево снова вернулось тепло между влюбленными друг в друга обитателями.
— А эта Солнцева и впрямь была клёвая, — мурлыкала Регина, нежась в объятиях Назара. — После смерти мужа все их замыслы осуществила, доделала, досняла, получила призы в Каннах, даже была там в жюри. Прожила еще тридцать три года и верной вдовой скончалась с чувством полностью выполненного долга. Назло нашему Людоеду. Вот только памятничек...
— Да уж, — соглашался Белецкий, припоминая захоронение на Новодевичьем, где высокий и красивый монумент Довженко, а рядом — низенький и обыкновенненький памятничек Солнцевой с фотографией в банальном овале. — Но я бы предпочел длинную жизнь и малюсенький памятник, чем огромный обелиск и умереть в шестьдесят с небольшим.
— Обещай, что, когда мы умрем, у нас на могиле будут равноценные памятники! Огроменные!
— Обещаю. Но для этого нам надо родить кого-нибудь, кто будет за это ответственным.
— Блин, Наз, что-то мне влом пока что кого-то рожать. Столько замыслов! В этом отношении у меня уж точно конь не валялся. А кстати, что значит это идиотское выражение? Что там нам скажет великий и мудрый Интернет?..
Бутылка Ромма
Именно такое название Шагалова придумала для серии, посвященной Михаилу Ромму. И саму бутылку она тоже придумала: мол, Ромм хранил заветную бутылку рома и обещал выпить ее залпом, как только подохнет Сталин. Очень ненавидел кровавого диктатора.
Снова Новодевичье кладбище. На черном камне вырезан силуэт, глаз не видно за очками, в губах — сигарета.
— У этого очкастого интеллигента с происхождением все было в порядке, — говорит Белецкий в образе Сталина. — Отец — социал-демократ, сосланный в Сибирь. Там наш очкарик и родился. И карьера кинорежиссера у него складывалась вполне по-советски: «Пышка» по Мопассану — обличение буржуазного ханжества, «Тринадцать» — о Гражданской войне в Средней Азии; потом хрестоматийные «Ленин в Октябре» и «Ленин в восемнадцатом году», где наконец появился в полной мере и мой образ. Но я все время чувствовал в нем что-то враждебное мне и политике партии, проводимой под моим руководством.