С Роммом Региночка уж очень все притянула за уши, напридумывала такого, что и самому Михаилу Ильичу стало бы противно, выйди он хоть ненадолго из могилы. Мол, он-то хотел снимать лирическое кино, а его заставили политическое, он не хотел показывать Сталина хорошим, а его запугали. И все в таком духе.
— Ну, здесь уж мы окончательно заврались, — возмущался Белецкий. — Я даже думаю, надо ли нам про этого Ромма? Ведь насквозь советский был парнишка-то. И в Еврейском антифашистском комитете он никакой деятельности не проводил. А ты тут расписала!..
По сценарию, Ромм являлся чуть ли не правой рукой Михоэлса, а после создания государства Израиль страстно мечтал туда переехать, но почему-то не переехал даже после смерти Сталина.
Самым эффектным конечно же в седьмой серии стало распитие Роммом заветной бутылки, и актеру, который бессловесно исполнял роль Михаила Ильича, пришлось пройти череду дублей, откупоривать бутылку и выпивать ее единым махом из горлышка. Разумеется, не ром, хотя он уверял, что с ромом ему было бы легче справиться.
После антиукраинизма в фильме зазвучала тема сталинского антисемитизма. Наплевать на то, что Иосиф Виссарионович обожал украинские песни и, по сути, подарил Украине всю Новороссию, за исключением Крыма. Наплевать, что самым верным соратником, которого Коба никогда не подозревал в измене, являлся еврей Каганович, а после войны Сталин выступил главным зачинщиком создания государства Израиль. Нет, в фильме следовало четко показать, как Людоед ненавидел все народы, а украинцев и евреев — страшнее всех. От еврея Ромма устремился мостик к еврею Шумяцкому.
Голливудская мечта
«Кинокладбище» продолжало расти, расширяться за счет новых серий, как новых могил. Серию про Шумяцкого назвали строчкой из Высоцкого: «На братских могилах не ставят крестов». Белецкий ходил по привилегированному кладбищу Москвы, что-то искал, разводил руками:
— На Новодевичьем его могилы нет.
Ходил с тем же эффектом по второму:
— И на Ваганьковском не найти.
По третьему:
— И на кладбище Донского монастыря не обнаружишь захоронения человека, больше всех сделавшего для развития советского кинематографа. Как и многих других, которые старались, стремились, развивали, двигали страну в разных отраслях жизни, а их потом хватали, тащили в тюрьму, пытали и убивали, а мертвое тело сбрасывали в общую яму и закрывали землей. И — ни крестов, ни надгробий, ничего, что свидетельствовало бы о последнем пристанище человека.
Далее вся серия рассказывала о Борисе Захаровиче Шумяцком, который ночей не досыпал, стараясь превратить советский кинематограф в такой же могущественный, как американский.
— Если у американцев есть большая американская мечта — сделаться большим человеком, много зарабатывать и жить так, чтобы не стыдно посмотреть в глаза своим близким, то у Шумяцкого была большая голливудская мечта. И называлась она — «Советский Голливуд».
Шагалова и Белецкий буквально воспели Бориса Захаровича, представив его человеком кристальной честности, вдохновенным и пламенным, всем сердцем влюбленным в кинематограф. И конечно же:
— Я ненавидел таких. Я боялся, что кого-то вдруг станут воспевать больше, чем меня, что кому-то, кроме меня, начнут ставить памятники. Борис Шумяцкий раздражал меня своей неустанной деятельностью. Рано или поздно это раздражение должно было вылиться в гнев, а сам раздражитель — погибнуть: нет человека — нет проблемы. Но мне хотелось сделать из Шумяцкого особо вкусное блюдо, протомить как следует и лишь потом сожрать. Как ни крути, а с поставленной задачей создания такого кино, какое нравится мне, нарком кинематографии справлялся идеально. Но настало время, и кровавая петля террора обвилась вокруг шеи Бориса Захаровича.
Далее шел рассказ о том, как Шумяцкий пытался осуществить грандиозную мечту — построить в Крыму наш советский Голливуд. Здесь Белецкий проявил свойственную ему смекалку, заказал компьютерщикам проект советского Голливуда, и те расстарались, на экране поражали воображение придуманные макеты зданий, съемочных площадок, дворцов, жилых комплексов, площадей, фонтанов, развлекательных парков и всего такого мыслимого и немыслимого.
— Как должен был называться наш советский Голливуд? — задавался вопросом ведущий фильма. — Быть может, Большевуд? Или просто Киноград? Как назывался бы наш советский Диснейленд? Об этом можно сколько угодно гадать, но великая мечта Бориса Шумяцкого осталась неосуществленной. Я наступил на нее своей ногой и раздавил.