Вот он живет в таком буржуйском доме, сидит у камина, а днем едет и попирает эпоху, в которой его прадеды шли в бой с криком: «За Родину! За Сталина!» Хотя писатель-фронтовик Астафьев вспоминал, что орали просто нечто несвязное или матерились, а ни Родину, ни Сталина не помнили в минуты атаки. Но Астафьеву Ельцин пообещал выцыганить Нобелевку, так что, знаете ли...
Хорошо, что Рыжая спит, а то бы сейчас опять стала обзывать его Гамлетом. А кстати, Людоед риоху не пил, он предпочитал грузинские вина, почему бы и им не перейти на «Цинандали», «Телиани», «Ахашени», «Киндзмараули»? Что там еще? «Кварели» какое-то еще есть.
Только надпись. Не приснился сам прадед, не сказал ему: «Задушу, гадина!» Но в царапинах, из которых состояла надпись, жил сам прадед, светил Назару из кромешной тьмы, и перед этой надписью было стыдно.
«Гиннесс» малость успокоил его, убаюкал. Выпив две бутылки, Назар почувствовал, как возвращается сонливость, и отправился на второй этаж в спальню. Поднимаясь по лестнице, бормотал:
— Знаешь что, Иван Иваныч, у тебя своя судьба, у меня — своя. Спи себе спокойно в земле сырой и не лезь в наш мир со своими убеждениями.
Вот и в темные чащи все реже стала звать Регину флейта Эрота. Утром, проснувшись, Назар похлопал рядом с собой ладонью и приласкал пустоту. Хмуро усмехнулся, придумав стишок. Всем телом сладко потянулся и вдруг опечалился, вспомнив ночной сон.
Регина сидела внизу у камина, слегка потягивала из бокала винцо и путешествовала по своему макбуку.
— Вино и работа прогнали Эрота, — принес он ей свежепридуманный стишок. Но она не оценила юмора, продолжая что-то напряженно выискивать. — Ну, что еще гениальное хотим успеть вставить в сценарий? — спросил Белецкий, садясь за стол в своем новом шикарном халате.
— А ты знаешь, какие были последние слова Сталина?
— Полагаю: «За нашу Родину — огонь, огонь!»
— Я серьезно, Назер.
— Назером ты меня еще ни разу не называла. Получается, что я родом из Назербайджана.
— Так вот, перед тем как его ударил инсульт и он уже ничего не мог говорить, наш Иосиф Виссарионович сказал охране, что идет спать. Потом почему-то добавил: «Все можете спать».
— И всё?
— Всё. Но каков глубокий смысл, Назик! Мол, я иду умирать, и все можете умереть. Он впервые всем разрешил спать, доселе охрана бодрствовала и в часы его сна. Это надо вставить.
— Обязательно.
— Уже вставила в последнюю серию. И вот еще: мы забыли про режиссера Лукова. Как его громили за вторую серию фильма «Большая жизнь».
— Забыли мы про Лукова и про маршала Жукова, — продолжал рифмовать телережиссер. — А еще про Рыкова и Петра Великого. Может, хотя бы сегодня отдохнем, Рыжая? Вспомним, что я твой бойфрендик, а ты моя гёрлочка. А то как-то скучновато мы жить стали. Все вокруг нас заслонил Сталин.
— Сыплешь стишатами, как в каком-нибудь пырьевском пошлом фильме, — огрызнулась Шагалова. — Мы что тебе, свинарка и пастух?
— В глубинном смысле — да. А между прочим, нынче Седьмое ноября, красный день календаря.
— Вот уж чего мы никогда отмечать не будем.
— Тебя не поймешь. То ты восхищаешься Людоедом и готова в компартию вступить, а то огрызаешься на главный компраздник.
— Да? — Регина задумалась и наконец оторвалась от своего драгоценного макбука. — Тут ты прав. И как мы будем его праздновать?
— Вообще-то я гляжу, ты уже празднуешь. Это первый бокал или уже пятый?
— Первый. Так что, какие есть предложения?
— Предлагаю махнуть в Питер и взять Зимний.
— Взять Зимний, взять Зимний... — Шагалова задумчиво забарабанила ногтями по лакированному подлокотнику кресла. — Кстати, кинотеатр в Кремле был устроен в бывшем помещении зимнего сада.
— Открыла Америку! — Назар встал, подошел к окну. Уже никакого снега, унылый моросящий дождь за утро съел его. Погода не манила на прогулку. — В этот день в сорок первом наши прадеды маршировали по Красной площади и прямо с нее отправлялись на бой с врагом. Чтобы защитить идеалы свободы, равенства и братства. Защитить то, что было завоевано седьмого ноября семнадцатого года. А мы на своем «Кинокладбище» растоптали их могилы.
— Началось в колхозе утро! — простонала Шагалова.
— Мой прадед Иван Неробкий на стене рейхсканцелярии написал: «Товарищ Сталин, мы уже здесь!» А сегодня ночью эта надпись мне приснилась.
— Кстати, почему ты не взял себе в качестве псевдонима фамилию этого прадеда? — оживилась Регина. — Назар Неробкий! Звучит сильнее, чем Белецкий.
— Еще не поздно поменять, — кивнул Назар. — Ты понимаешь, Рыжая, они воевали, они семьдесят лет страдали и мучились за свои идеалы. А наши с тобой папаши эти идеалы в девяностых годах хряп-хряп! — и порубили, как соленые огурцы в салат оливье.