— Но больше всего меня привела в бешенство вот эта омерзительная сцена, — говорил Сталин–Белецкий, и дальше шел эпизод, когда смешной мальчик в церкви показывает пальчиком на Ивана Грозного и весело спрашивает: «Это, что ли, грозный царь языческий?» — Сцена вызывала добродушный смех и тем самым низводила образ великого государя. И я увидел, как наглый режиссер издевается над всем замыслом картины, каким я этот замысел себе представлял.
Серия заканчивалась рассказом о смерти Эйзенштейна.
— Да, больное сердце, да, предсказание, — говорил Белецкий за кадром и уже не голосом Сталина. — Но в архивах хранится настоящее свидетельство вскрытия великого кинорежиссера, из которого становится ясно, что умер Сергей Михайлович отнюдь не своей смертью.
И задумчивая осенняя листва, красиво снятая, летела и летела на могилу Эйзенштейна на Новодевичьем кладбище. Конец десятой серии.
Немолодая негвардия
В одиннадцатой серии бесстыдство и бессовестность Шагаловой и Белецкого, заповеданные им Сапегиным, поистине достигли вершины!
Стоя над очередной могилой, Назар в виде Сталина курил трубку, мундштуком показывал на надгробие и говорил:
— Эти люди не пострадали от моих репрессий. И даже жили припеваючи. Но вы видите, какими асимметричными гранитными плитами, будто расколотыми, выложен могильный памятник. Это потому, что я своей волей раскалывал их судьбу. Сергей Герасимов хотел снимать экранизации русской классики — «Тихий Дон», «Войну и мир», «Анну Каренину», а жена его Тамара Макарова играла бы в этих фильмах главные роли. В сорок первом году Герасимов экранизировал лермонтовский «Маскарад» с Макаровой в роли несчастной Нины Арбениной, а когда началась война, рвался экранизировать «Войну и мир» как патриотическое и духоподъемное произведение. Но я заставил их снимать другую картину, основанную на полностью вымышленных фактах. Потому что ни грамма правды нет ни в романе Александра Фадеева «Молодая гвардия», ни в одноименном фильме Герасимова.
Дальше в серии, которую они кощунственно назвали «Немолодая негвардия», доказывалось, что никакого молодежного подполья в городе Краснодоне не имелось и в помине. А что же имелось? Оказывается, вот что.
За пару дней до наступления 1943 года в Краснодон ехал грузовик с новогодними подарками для солдат вермахта. Водитель и охранник вышли ненадолго из машины, чтобы справить нужду, а поблизости оказались двое парней — Евгений Мошков двадцати двух лет и восемнадцатилетний Виктор Третьякевич, известные воры и хулиганы. Воспользовавшись тем, что оба фрица стояли спиной к грузовику, они шмыгнули в кузов и затаились, а когда машина продолжила движение, выбросили пару ящиков и с ними скрылись в лесу. В первый день Нового года оба пытались продать часть похищенного на краснодонском рынке, и их арестовала полиция.
— Глупость и жадность двух молодых воришек сыграла с ними злую шутку, — вещал Назар с экрана и продолжал плести разветвленную паутину клеветы.
Мошкова и Третьякевича доставили в гестапо, стали спрашивать, кто еще состоит в их воровской банде, и они, едва увидев орудия пыток, мгновенно стали сыпать именами. Полицаи бросились арестовывать всех названных ими юношей и девушек и наловили семьдесят человек, причем у многих из них обнаруживались фантики от шоколадок и конфет из тех самых двух ящиков. Никого из них не били и не пытали. Начальник местной жандармерии добродушный немец Ренатус оценил картину преступления как незначительную, велел всем арестованным всыпать по пять ударов ремнем и отпустить на все четыре стороны.
Казалось бы, дело закрыто. Но едва бесшабашный Ренатус уехал в Луганск, за дело взялся начальник краснодонской полиции Василий Соликовский. Вместо того чтобы отпустить арестованных, он и его сподручные Подтынный и Захаров стали по очереди приводить юношей и девушек в камеру пыток и истязать их. Несчастная молодежь не могла понять, за что их подвергают страшным мучениям, а Соликовский тем временем сочинил, будто они признались в том, что являлись членами подпольной организации «Молодая гвардия» и готовили в городе восстание, дабы облегчить наступающей Красной армии освобождение Краснодона.
Спрашивается: какая необходимость толкала Соликовского на подобное изуверство? Ведь Красная армия вот-вот должна войти в город, пора делать ноги, а не сочинять илиаду и одиссею про несуществующее подполье. В чем причина?