— Мой господин, Вы явились как ангел Гавриил к Деве Марии, ибо никогда еще мы не получали ни такой великой радости, ни такой великой чести.
— Клянусь верой, мои дорогой дядюшка, — воскликнул Людовик, — если Вы не встанете, я уйду и оставлю Вас. Вы — единственный человек в этом мире, которого я жаждал увидеть, и, похоже, так оно и есть, ибо я приехал издалека и нахожусь в большой опасности….
И тут же ему наконец-то разрядить ситуацию сказав:
Дорогой дядюшка, если Богу будет угодно, мы приятно отобедаем вместе, и я расскажу Вам о своих приключениях, а Вы мне — о своих.
Глаза герцога были залиты слезами, но и глаза его племянника вряд ли были суше. Присутствующие то же плакали от радости при виде этого зрелища. Хотя его первой заботой было достойно выглядеть среди бургундцев, Людовик с присущей ему простотой сказал:
Дорогой дядюшка, Вам вероятно необходимо удалиться в свои покои, чтобы сменить дорожный костюм, а мы пока пойдем наверх.
Дофин шел первым, но старался не отпускать руку герцога, так что тот шел по пятам.
Через час дядя и племянник снова оказались лицом к лицу. Людовик начал рассказывать, как из-за ссоры с отцом он стал беглецом. Старый герцог пообещал сделать все возможное, чтобы примирить короля и Дофина. Пока они беседовали, Людовик внимательно наблюдал за могущественным герцогом, в руки которого он только что вверил свою судьбу.
Филиппу Бургундскому было уже 60 лет. Среднего роста, он оставался стройным и по-прежнему сохранял осанку, как молодой дуб. У него было длинное, худое лицо и чувственный рот. Когда он приходил в ярость, вены на его лбу, над густыми кустистыми бровями, опасно вздувались. Хотя его приступы гнева были всем известны, они случались нечасто, поскольку он злился только тогда, когда видел себя обманутым, а это случалось редко. Обычно же герцог был вежлив со всеми, независимо от ранга, поскольку чувство величия придавало ему безупречную уверенность в себе. Его любезные манеры снискали ему прозвище "Добрый герцог". Его походка, взгляд, осанка, все в нем говорило: "Я — принц".
Домены и владения герцога Бургундского простирались от Северного моря до гор Юры и от реки Сомма до реки Мозель. Как граф Фландрии и Артуа, а также как герцог Бургундии, он был пэром Франции. Но за Нидерланды, Люксембург и Франш-Конте он никому не был подвассален. Филипп разорвал свой союз с Англией в нужное время, чтобы заключить мир с Францией, и этот маневр принес ему провинцию Пикардия, а также несколько городов на в долине реки Сомма, такие как Амьен и Абвиль. Он терпеливо трудился, чтобы превратить свои разрозненные владения в единое компактное государство. Не содержа регулярной армии, герцог умеренно облагал своих подданных налогами, и долгие годы мира сделали его земли процветающими. В крупных промышленных городах Фландрии тысячи ремесленников превращали английскую шерсть в сукно, которое затем экспортировалось во все уголки Европы.
Наслаждаясь богатством, герцог Бургундский пытался выразить свое величие через набор манер и условностей, в которых традиционное великолепие Средневековья было смешано с изысканными манерами придворной жизни, предвещавшими Ренессанс. В Брюгге, на рыночной площади, с ногами, украшенными золотыми цепями, свидетельствующими о любви, связывающей их с какой-нибудь девушкой, рыцари бросали друг другу вызов и устраивали поединки. Целые комитеты работали над тем, чтобы устроить представления, удовлетворяющие гордость герцога. Придворные целыми днями обсуждали некоторые особо деликатные детали протокола. Монархам льстило быть избранными в Орден Золотого Руна, который создал Филипп и который теперь соперничал с гораздо более древним английским Орденом Подвязки. Через потомков Филиппа бургундский этикет, самый сложный и жесткий в Европе, перешел в Испанию, а затем оказался в Версале, при дворе Людовика XIV.
С возрастом герцог постепенно делегировал государственные обязанности своим офицерам. В роскошном дворце, который его богатство и воображение позволили возвести во славу рыцарства, Филипп предавался целому ряду изысканных удовольствий. Он содержал группу прекрасных музыкантов, а в его библиотеке было много ценных рукописей, богато иллюминированных и в инкрустированных драгоценными камнями переплетах. Недалеко от Кале его замок Эден давал ему возможность удовлетворять прихоти своего настроения. В садах маленькие мостики неожиданно рушились, сбрасывая неосторожного посетителя в воду; неожиданные порывы воздуха внезапно поднимали юбки дам; безобидные на вид книги испускали облако пыли в глаза любопытным, рискнувшим их полистать; а в специальной комнате по желанию можно было вызвать дождь, молнию или гром. Несмотря на свой возраст, герцог продолжал охотиться и играть в жё-де-пом (прообраз тенниса). Но любовь оставалась его приоритетным занятием. Когда он третьим браком женился на Изабелле Португальской, его девизом стало Autre n'aurai (Другой у меня будет), но всем было ясно, что имеется в виду жена, а не женщины вообще. Его тридцать или около того почти официальных любовниц принесли ему целый выводок бастардов, которые все были пристроены при дворе или в щедром лоне Церкви.