Распространилась молва, что ни один человек говорящий на французском языке не был замечен в том, чтобы говорить лучше или честнее…. По этому случаю король сказал столько красивых и честных слов, что не было ни одного, кто бы не плакал….
Реакция принцев, после обсуждения между собой, была столь же восторженной, как и реакция остальных присутствующих. Король Рене, их представитель, заявил, что все убеждены в виновности Франциска II, что все полны решимости жить и умереть на службе своему государю, и что все готовы отправиться к герцогу Бретонскому, чтобы привести его в повиновение королю. Людовик тепло поблагодарил своих баронов за верность, но поспешно отклонил последнее предложение. Несмотря на горячие заверения в преданности, с которыми выступил Рене, не было ничего на свете, чего бы Людовик хотел меньше, чем предоставить принцам возможность встретиться с Франциском II.
В холод и снег бароны и их свиты покинули Тур, чтобы разъехаться по домам. Людовик взял с собой в Амбуаз герцога Орлеанского и в ночь с 4 на 5 января этот принц-поэт, который 50 лет назад попал в плен к англичанам в битве при Азенкуре, навсегда покинул мир живых. Примерно в то же время умер человек, принц среди поэтов (возможно, в тюрьме, а возможно, на галерах, никто не знает), который был кем угодно, только не принцем ― Франсуа Вийон. Если бы они встретились, Людовик и Вийон, вероятно, очень хорошо поладили бы друг с другом. Оба они умели отличать свет от тени; их дерзкое чувство юмора постоянно приводило их к неприятностям, и вместо того чтобы подчиняться обычаям и законам своего времени, каждый из них жил по-своему, той жизнью, для которой, по его мнению, он был создан.
Когда Людовик отправился вверх по долине Луары в свои любимые замки, на королевство опустилось глубокое молчание — молчание принцев.
Не сохранилось сведений о том, что прочитал король на лицах своих вассалов, когда они торжественно клялись ему в верности. Он мог похвастаться тем, что относился к большинству из них с вниманием, даже щедростью, и делал все возможное, чтобы удовлетворить их интересы, когда они не противоречили интересам королевства. Людовик реабилитировал герцога Алансонского, осужденного Карлом VII. Он был особенно добр к баронам юга Франции, графу де Фуа, графу д'Арманьяку и кузену последнего, Жаку, сыну графа де Пардиака, его старого наставника, которого он сделал герцогом Немурским. Король публично отдал дань уважения Орлеанскому дому и поддерживал притязания Анжуйского. Ни для кого из них отец Людовика не сделал большего. Однако теперь дворяне королевства считали правление Карла VII золотым веком, а правление его сына — кошмаром.
Причины таких настроений были разные. Во времена Карла VII принцы соперничали друг с другом в надежде занять видное место в королевском правительстве; теперь же все они были поставлены на один уровень, и врагом для них был только сам король. С другой стороны, Людовик осуществлял свои права с авторитетом, которого не было у его отца, и все дворяне королевства, от самых мелких до самых могущественных, теперь подвергались давлению, которого они никогда не испытывали прежде. Королевские чиновники образовали армию, которая повсеместно стремилась к полному соблюдению прерогатив государя. Если люди принцев использовали силу, чтобы навязать свою волю королю, их немедленно отдавали под суд, а если они выигрывали, против них сразу же выдвигали еще десяток обвинений. Столкнувшись с этим давлением, которое хотя и было безжалостным, но все же довольно избирательным, принцы не могли протестовать и становились тем более озлобленными, чем эффективнее действовала королевская полиция. Им стало известно, что полиция имеет прискорбную привычку перехватывать секретные сообщения, и что их государь использует в качестве своих агентов малоизвестных личностей, таких как Этьен де Луп, голландец, "очень близкий к королю", который должен был информировать его о связях того или иного принца с врагами короны.
Но недовольство имело более глубокие корни. Людовик сделал слишком много: он смахнул слишком много предрассудков, нарушил слишком много условностей, двигался слишком быстро и сразу в нескольких направлениях. Опасения, возникшие в связи с бурной карьерой Дофина, подтвердились действиями Людовика ставшего королем.
Короче говоря, он не соответствовал тому образу, который должен быть у государя. Он не одевался как король, не говорил и не думал как король, не проявлял к своим принцам и баронам той привязанности, которую естественно должен был испытывать к ним истинный король. Он окружил себя людьми, которые были опасно трудолюбивы, опасно умны и имели совершенно не подходящее происхождение. У него на службе были самые разные иностранцы, и он даже предпочитал их общество обществу честных французов. Он проявлял глубочайшее уважение к послу герцога Миланского, этому авантюристу, которого он не стеснялся называть своим другом и он не скрывал своего желания установить дружеские отношения с графом Уориком, который, не будучи сам авантюристом, имел дурной вкус, и был англичанином. Вместо того чтобы советоваться с баронами, он все делал по своему усмотрению и прислушивался к советам только узкого круга своих приближенных, которые, подобно бастарду д'Арманьяку или адмиралу Монтобану, почти всегда жили вместе с ним. Он вел себя непредсказуемо и даже не удосуживался заранее объявлять о своих визитах, что задевало достоинство великих баронов и заставляло их чрезмерно нервничать. Ему и его двору не хватало чувства приличия и вкуса к великолепию, которые являются сутью королевской власти. Что можно было ожидать от государя, который во время визита к графу дю Мэн пренебрег его замком и разбил свой лагерь в близлежащем лесу?