Фонтенель так восхищался Марком-Рене де Вуайе д'Аржансоном, что написал текст, специально прославляющий его, а Феррьер посчитал его настолько удачным, что включил в свой «Юридический словарь», как мог бы быть помещен королевский акт или постановление совета: «Постоянно поддерживать на должном высочайшем уровне в таком городе, как Париж, огромное потребление, источники которого могут вдруг иссякнуть вследствие тысячи непредвиденных обстоятельств; пресекать тиранию торговцев по отношению к населению и вместе с тем поощрять их коммерческую деятельность; мешать естественному стремлению одних людей производить присвоения за счет других, в которых часто трудно разобраться; различать, выявлять среди бесконечного множества лиц тех, кто может легко скрывать свою вредную деятельность, очищать от них общество или терпеть их присутствие лишь постольку, поскольку их можно использовать на работах, за которые далеко не каждый охотно берется; допускать необходимые злоупотребления, но лишь в четких пределах необходимости, которую они всегда готовы перейти, держать их в безвестности, к которой их приговорили, и не извлекать их из нее чрезмерно зрелищными наказаниями: не знать того, что предпочтительнее не знать, чем. наказывать, а наказывать лучше редко и только пользы ради; проникать скрытыми ходами в семьи и не разглашать тайны, которые они не поведали, пока воспользоваться ими нет необходимости; невидимо присутствовать везде; наконец, двигать или останавливать по своей воле огромные и бурные потоки людей и быть всегда душой этого большого тела: таковы в общем функции начальника полиции»{37}. Ни одна страна не имела подобного института. И здесь еще Кольбер пошел на риск и выиграл.
Гробница Кольбера
Смерть Кольбера была встречена безразличием, а кое-где народным ликованием, как всегда бывает, когда уходят из жизни искусные личные секретари королей и великие государственные деятели. Даже сам король не выразил чувства скорби, соразмерной услугам, оказанным покойным министром. Отношение короля будет точно таким же, когда скончается в 1691 году Лувуа. Не показать зависимость от незаменимого сотрудника — один из элементов королевской игры; и тот, кто сумеет определить соотношение в данном случае между простым эгоистом и государственными соображениями, будет очень проницательным человеком. Нужно еще принять во внимание, что сотрудничество Людовика XIV и Жан-Батиста Кольбера, которое продолжалось в течение четверти века, очень сильно сблизило этих двух людей, между ними сложились очень тесные отношения; у короля не было или почти не было секретов от министра, а у министра — от своего хозяина. Подобная верность разъедает дружбу, подобное сообщничество (например, жестокое наказание Фуке) в конце концов вызывает раздражение у чувствительных натур.
Потомки окажутся чуть менее неблагодарными. «Век Людовика XIV» тем не менее прославит администратора, законодателя и особенно нового Мецената нового Августа. «Мне не так важно, — напишет Вольтер, — что у Кольбера были широкие сдвинутые брови, грубые, словно рубленные топором черты лица, неприступно-холодный вид… Я смотрю на то, что этот человек сделал существенного, а не на то, как он носил брыжи, не на его (по выражению короля) буржуазный облик, который так и не изменился за долгие годы жизни при дворе, а на то, за что ему будут благодарны будущие поколения». Вольтер возвышает Кольбера, не принижая Людовика XIV. Вольтер возвеличивает Кольбера и в какой-то мере это делает, чтобы раздавить Лувуа.
Ибо историография всегда чередует хвалу и хулу. XIX и начало XX века создадут миф Кольбера, миф, имеющий скорее назидательный, чем невинный характер. Появляется стремление убедить взрослых, — а учебники Эрнеста Лависса будут неустанно внушать это детям, — что в то время, как Людовик забавляется, сорит деньгами и воюет, Кольбер трудится, силится умерить мотовство и жаждет мира; что в то время, как придворные, прибегая к лести, легко обманывают короля, Кольбер, выходец из слоев буржуазии, воплощает честность и искренность.