Возобновление должности интендантов, к которым особую ненависть испытывали французские казначеи, парламенты и податные суды королевства, теоретически могло бы воссоздать во Франции сложную ситуацию 1648 года. Но королевские оффисье, и особенно должностные лица парижского парламента, их обычные глашатаи, достаточно трезво оценивали ситуацию и понимали, что в случае Фронды буржуазия и народ оставили бы их на произвол судьбы. Весной 1655 года был найден компромисс, который дискредитировали, называя государственным переворотом! В начале года, так как кассы казны были плохо заполнены, суперинтендант финансов Фуке сделал то, что предпринял бы всякий министр финансов в подобном случае. Он склонил кардинала воспользоваться «чрезвычайными» ресурсами, прибегнуть к крайним средствам. Король согласился подписать семнадцать «налоговых указов». Он также согласился представить их в парламент во время королевского заседания (с 1643 года король приобрел богатый опыт). Это торжественное заседание произошло 20 марта при обычной церемонии. Людовик предоставил слово канцлеру Франции, как и полагалось по всем правилам. Сегье говорил об испанском упорстве, что являлось причиной продолжения войны, настаивал на необходимости навязывать выгодный мир и, конечно, сказал, сколько все это стоит. В конце своей речи он выразил надежду, «что парламент еще раз докажет, что он с любовью служит королю и государству, и подданным подаст пример совершенного послушания и верности»{149}. Королевский адвокат Биньон выступил с речью — говорил о нищете народа, затем, хоть и без энтузиазма, обратился к присутствующим представителям административной, судебной и политической власти с просьбой зарегистрировать указы, что и было сделано в тот же день при поддержке большинства. Но на следующий день молодые советники парламента потребовали созыва новой ассамблеи, так как присутствие на ней короля упраздняло «свободу высказываний» (таков был образ мышления и стиль выражения мыслей до 1648 года). В начале апреля, так как протест стал поддерживаться все возрастающим количеством парламентариев, а парламент поставил в затруднительное положение из-за налоговых эдиктов канцлера Сегье и хранителя печатей Моле, Мазарини испугался новой Фронды. Он договорился с Людовиком XIV проучить парламентариев и дать им почувствовать, что королевская власть полностью восстановлена. Так и открылось слишком хорошо известное заседание 13 апреля. Если на нем на представителей судейской администрации нападали и оскорбляли, то они должны были упрекать только самих себя.
«Известен вымысел об этом дне: король узнает в Венсенне, что парламент собирается обсуждать эдикты, которые были зарегистрированы в его присутствии, он быстро приезжает во дворец в охотничьем костюме с хлыстом в руке, бранит, угрожает и, так как первый президент Помпонн де Бельевр напоминает об интересах государства, говорит в ответ: «Государство — это я!»{216} Но ни такой мизансцены, ни такой язык невозможно себе представить в тот век цивилизованности и утонченности нравов. В последующих главах этой книги будет доказано, что Людовик XIV никогда не мог бы воскликнуть: «Государство — это я!»; он не смог бы это сделать по той простой причине, что никогда так не думал, даже будучи в зените своего могущества и славы. Он будет считать себя слугой государства, отдаст ему всего себя, возможно, он будет думать, что является основной опорой государства. Но ни в коей мере он не будет считать, что воплощает государство. Ему достаточно воплощать королевскую власть, а это не призвание и далеко не легкий труд.
Но надо вернуться еще раз к делу 13 апреля и к поведению короля в этот день. «Новшеством в этом визите было то, что король предстал в обычной одежде и запретил обсуждения, не соблюдая принятые формальности. Поэтому парламент послал в Венсенн депутацию выразить свое неудовольствие тем, что Его Величество поступил странным образом и далеко не таким, как поступали его предшественники. Депутация была очень хорошо принята, даже парламент продолжал рассматривать эдикты, и Мазарини, пригрозив парламенту «последней грозой», уступил в нескольких пунктах»{216}. В течение последующих дней золото вознаграждений посыпалось во дворец Сите. Только один Помпонн де Бельевр получил огромную сумму: 300 000 ливров. Президент Лекуанье довольствовался двумя тысячами экю, представленными как уплата в счет долга{216}. Эти вознаграждения за покорность должны были очень забавлять Фуке. Как суперинтендант, он начал всю эту шумиху; как королевский прокурор в парламенте, он делает все, чтобы всех успокоить; как мыслящий человек, он ведет разговор с Пеллиссоном и его сторонниками относительно того, чтобы «приобщить» тех, кто носит длиннополые мантии, к этим «необычным делам», без чего не было бы такого необычного денежного вливания.