Напоследок графиня улыбнулась и добавила, что как только окончательно выздоровеет, непременно устроит пир, на который Доминик уже приглашен.
За неделю солнечные дни поблекли, и осень в Карпатах взяла свое, населив их мраком и туманом. Созерцая окружающий мир, немного кто проникся бы мыслями про веселье, однако графиня оставалась верной своему замыслу. С самого утра, изрядно всех удивив, она присматривала везде, сама руководила слугами, которые суетливо тащили в банкетный зал длинные столы, бочонки с вином и медом, серебряную посуду, серебряные подсвечники и канделябры. Пани Другет побывала даже на кухне, где с ее появлением кухарки прекратили шум и полностью сосредоточились на жареной дичи. Запеченную птицу сверху украшали перьями, а в зоб и нутро планировалось напичкать свежих ягод. Присмотрев так, графиня осталась удовлетворенной и направилась к музыкантам, которые понуро сидели в углу, потому что еще не было и маковой росинки во рту. Увидев ее, они взбодрились. Пани Другет велела их хорошо накормить, и бедняги этому были рады.
Под вечер начали съезжаться гости. Лакеи встречали их во дворе и проводили в гостиную, где за оживленными болтовней и сплетнями те тянули время до застолья. Наконец гостей провели в пиршественный зал, где уже красовались многочисленные блюда и напитки, во главе стола сидели хозяева. Пока гости рассаживались, Доминик переминался с ноги на ногу, аж пока графиня знаком подозвала его к себе.
— Вы будете сидеть рядом со мной, — шепотом промолвила пани Другет.
Гепнер смутился, но поклонился и поблагодарил за такую честь.
Граф также встретил его по-дружески, красноречиво показав на свою кружку, в которую был налит… квас. Очевидно, заядлый пьяница таки нашел в себе силы не скатиться окончательно в пропасть.
Горбатый ксендз пригласил присутствующих к молитве, чтобы поблагодарить Господа за чудодейственное выздоровление графини, которая своей набожностью и щедростью не уступает святым угодникам. Все присутствующие явили смирение, однако, как только молитва была завершена, они набросились на роскошные блюда, как голодные псы.
Через час-другой кое-кого от чрезмерного рвения слуги уже выводили на свежий воздух, а в зале оставались только самые стойкие и самые дальновидные. Однако и они все меньше обращали внимания друг на друга, неустанно провозглашали тосты и бросали соленые шутки. А шляхетные пани должны были подняться из-за стола и покинуть своих мужей сквернословить одни. Конечно же, хозяйка, пани Другет, первой подала такой пример, хотя ее собственный муж так и не притронулся к вину и вообще был образцом добропорядочности. Он с видом мученика жадно глотал немилосердную слюну, но воспоминания о недавних ужасах были сильнее, чем желание влиться в эту вакханалию. Хозяин глянул вслед жене, а потом повернул к Гепнеру свое потное лицо.
— Воистину, я счастливец, мой друг, — неожиданно сказал граф, — даже несмотря на те муки, что испытываю сейчас. Пани Другет меня просто поражает!.. И если, не приведи Господи, она опять когда-нибудь станет такой же сухой, как раньше, клянусь честью, я заставлю ее еще раз упасть с лошади. А пока больше всего хочу очутиться в ее постели! Вот только пусть панство разъедется…
Он взглянул на подвыпивших гостей и скривился в презрительной усмешке.
Доминик почувствовал что-то похожее на зависть. Ему вспомнилось, как он приник к ее груди, и ему вдруг безумно захотелось сделать это еще раз. Мотнув головой, он, казалось, прогнал это сладкое видение, но оно никуда не делось, а только растеклось по жилам горячей жаждой. В конце концов, Гепнер положил себе, что слишком увлекся пьянящими почками со стола.
Неожиданно за спиной он заметил Юстину. Девушка прошептала:
— Вас хочет видеть ее милость графиня… — ответила служанка.
— Вон как?
Он оглянулся. Граф был полностью поглощен разговором с горбатым ксендзом. Выйти удалось незаметно, несмотря на то, что Гепнер шатался, как от ветра.
В покоях, где ждала его графиня, царил мрак, что едва рассеивался скупым светом лампадки. Силуэт женщины едва угадывался, и только голос заботливо спросил у Доминика, как тот себя чувствует. Гепнер сдержанно поблагодарил, краем глаза приметив, как Юстина быстро вышла из комнаты и плотно закрыла за собой двери.
— Простите, я устала от шумихи и множества свечей… — отозвалась пани Другет. — Надеюсь, вы не заблудитесь?
— Нет, ваша милость, — ответил мужчина.
— Наверное, я сделала это невольно, чтобы скрыть тревогу. Хоть мне это не совсем удалось. Как вы думаете?