Озадаченный Гепнер не знал, что ответить. От вина голова кружилась, поэтому он боялся, что ляпнет какую-нибудь глупость. К счастью, графиня продолжила сама:
— Трудно скрыть огонь, который разгорается внутри все с большей силой… Видите ли, я опять об этом… И мастерская тут ни при чем… Когда мы… Я после вашего порыва, что могла бы его осудить, почувствовала себя, как виноградарь, что, забросив лозу, пожелал вдруг добрый плод. Что ему остается, как не попросить вина у соседа? Хоть пан Другет, в силу своих весьма ограниченных потребностей, рад и той щепотке, что ему столько лет законно доставалась… Не знаю, кто больше мне нужен: священник или вы — лекарь, вы исцелили моего мужа, я должна была рассказать о своих страданиях именно вам… Подойдите ближе…
Доминик вдруг почувствовал головокружение. Глубоко презирая себя, он оказался так близко от графини, что слышал ее прерывистое дыхание.
— Я должна рассказать вам еще одну вещь, — продолжила она шепотом, — поделиться тем, что больше всего не дает мне покоя. Сев тогда на лошадь по-мужски, я уперлась коленями в ее бока, а лука седла оказалась у меня между… Между бедрами… Чем больше я мчалась, тем больше касалась ее…
Гепнер дернул ворот, потому что ему не хватало воздуха. Сознание расплескалось, как переполненная чаша, не вместив уже последних слов графини: «Я никогда до сих пор не чувствовала такого, Доминик. И мне захотелось, чтобы это… чтоб я…»
— Ну, оставьте меня!..
Доминик смущенно выскочил.
Следующие дни проходили монотонно и серо. Все время дождило, и у графа Другета разболелась спина. Гепнер должен был быть рядом, придумывая разнообразные мази и примочки, чтобы облегчить его страдания. Но мучила хозяина замка не только боль. Недобрые предчувствия завладели им, когда в указанный день не явился Иштван, который должен был бы привезти в Невицкое Софию Елецкую. Не появился он и на следующий день, от чего граф яростно ругал его предателем, оборотнем и сукиным сыном. Казалось, трезвую действительность переварить ему трудно, еще немного, и он кликнет Ласло, который сидел теперь без работы, рявкая на всех, как прогнанный пес.
Вечером Доминик возвращался в свою комнатку, где порой заставал Юстину, которая приносила еду и зажигала ему свечу. Девушка была неразговорчива, как и в первый раз, когда они встретились. Гепнер попробовал допытаться, в чем дело, но она только отводила взгляд.
В какой-то вечер к нему тихо постучали. Было уже поздно, за окном неустанно гудела буря, громыхая дождевыми желобами и завывая ветром. На пороге стояла бледная женщина. Графиня походила на привидение, как будто она попала сюда не через дверь, а проникла сквозь стену. Пани Другет молчала. Гепнер склонился перед ней, ему до боли хотелось увидеть ее, услышать ее голос. Он готов был, если бы мог, сбежать куда-то. Он коснулся ее руки, она не отозвалась. И нужны ли слова о безумии, которое напало на них? Все смешалось — жар желанного и холод реальности, дикая страсть прижимала женщину грудью к сырому подоконнику, заставляя кричать в дождливую пропасть от болезненного наслаждения. Куда-то исчезли мысли, что на Страшном Суде придется отвечать за прелюбодеяние… И за эту одержимость…
Она приходила каждый вечер, аж пока один раз сказала, что это — последний. Лицо графини таило какую-то потаенную и страшную муку, как мучаются те, кого одолевает страсть и совесть. У Гепнера защемило сердце, он почувствовал, что это конец.
Женщина привстала, и то уже была гордая шляхтинка, но какая же она была болезненно красивая…
— Завтра вы будете сопровождать меня до монастыря в Мункачи, — твердо сказала пани Другет. — Вы здорово помогли графу в последнее время, поэтому можно рассчитывать на его благосклонность. Как только отъедем достаточно далеко от Невицкого и минуем Унгвар, я подам вам знак. Для побега…
Доминик не поверил своим ушам.
— А стража? — переспросил он осторожно.
— Каждый из них получит по форинту, — ответила графиня, — так что не слишком будут препятствовать. Похватают оружие, кто-то, может, для порядка выстрелит, но вам достаточно будет только пришпорить коня. В дорожной сумке при седле найдете еду и немного денег. До Лемберга должно хватить, если, конечно, направитесь туда.
Доминик опустился на колени и кинулся обнять свою спасительницу, однако пани Другет мягко отстранилась.
— Не надо, — с мольбой молвила она, — иначе… я передумаю…
Она поспешно вышла, оставив Гепнера в смятении. Полный хмельной надежды, шепча полусумасшедшие молитвы, он растянулся на полу и пролежал так до самого утра.