Тут он забулькал напитком, после чего утер рукавом свою густую зеленую бороду и зыркнул на Себастьяна.
— Добрый день… — едва пролепетал тот.
Незнакомец криво усмехнулся.
— Очухался?
— Не знаю, — честно ответил поэт.
— Пока ты тут спишь и пьянствуешь, — осуждающе сказал человечек, — твой скарб синеет, захлебывается водой, страдает от раков и пиявок, хотя, к счастью, никакой бес его не потопит.
— Какой скарб? Вы про что? — не понял с похмелья Себастьян.
— «Про что, про что!» — передразнил незнакомец. — Скарб, говорю! Скарб! Отыскал?!
Тот неуклюже отмахнулся.
— Мне уже обещали… ска-арбы… Вот тут, возле мельницы.
— Не возле этой мельницы, турок! — крайне разозлился незнакомец. — А возле старой, заброшенной. Той, что вверх по течению.
Он встал из-за стола и нахлобучив шляпу на голову.
— Вставай!
Себастьян подчинился.
У водяного колеса стояла покорно, как лошадь, привязанная лодка. Поэт сладко вдохнул полной грудью. Становилось немного легче. Влажный речной ветерок разворошил ему волосы и растрепал полы сорочки.
— Одного не пойму, — философски молвил неизвестный, усевшись в лодке, — с каких это пор так спешат за вознаграждением?
— Черт его мать зна… — ответил на то Себастьян, присоединяясь к нему.
Ответ, похоже, оказался исчерпывающим, потому что тот сочно захохотал и вручил ему весло.
— Греби на середину, а там по течению.
Лодку отвязали, и Себастьян мощным толчком отогнал ее от берега.
— А вы откуда все знаете? — поинтересовался он посреди реки.
— Знаю, да и ладно. Тебе что?
— Так, спрашиваю. Человек вы непривычен. Сказали бы, как называетесь. Я ж ведь отблагодарить могу…
В ответ тот прищурил правый волосатый глаз и деловито промолвил:
— Зовусь я Гирком, но много ли тебе это сказало? Я — тот, чей дом вот тут, — и указал на воду.
— Теперь знаю, — молвил Себастьян, — что благодарить нужно… водяного.
— А ты с благодарностью не спеши, — заметил Гирко. — Еще неизвестно, чем это душе крещеной обернется.
Полтва все журчала, зато левый берег, поросший камышом и ивняком, становился все положе. Когда-то и тут она была полноводной, но город укрепили еще одним рвом, который заполняли речной водой… Обветшала и мельница. Торчала черным одиноким призраком среди осоки и злобно блестела на рыбаков пустыми окнами.
— Лезь в воду, — приказал водяной, забирая у Себастьяна весло, — и ищи. В камышах…
Тот не раздумывая спрыгнул с лодки, оказавшись по пояс в теплой мутной стихии. Что-то странное теперь совершилось с несчастным поэтом: сердце колотилось, как бесноватое, руки обшаривали неистово острые тонкие заросли. Позади послышался дикий хохот водяного и гоготание какой-то болотной птички. Бредя наугад и задыхаясь от болотных испарений, Себастьян время от времени падал, пока, наконец, после доброго часа таких мытарств отяжелевшие от усталости и ила ноги отказались его нести дальше. На ум пришла молитва, но молиться он не стал. Не следует… Не сейчас…
Над головой зашумели крылья. Себастьян поднял глаза и увидел здоровенного ворона, что кружил над ним, как черный ангел. Привлекая к себе внимание, птица улетела в сторону, зовя, маня, призывая…
Поэт поднялся и с диким сумасбродством кинулся туда.
На согнутых ветвях ивняка лежало женское тело. Ворон сел рядом и вытянул клюв к посиневшим устам, как бы стремясь уловить дыхание.
Екатерина была без сознания, казалось, даже мертва, но, подхватив ее на руки, Себастьян почувствовал, что она жива…
Глава XIII
— Дай вина, жид! — коротко сказал Христоф.
Ни удушье, ни дорожная усталость не побудили к вежливости. Особенно когда речь шла о первоочередные нужды. Жид любезно улыбнулся и усердно переспросил:
— Может, пан желает пообедать?
— Есть с собой.
В корчме было пусто. Только трое мадьяр в углу за потрескавшимся столом с аппетитом грызли солонину. Так, будто других столов тут не было, и им волей-неволей пришлось мириться с его трещинами и даже отсутствием одной доски. Впрочем, последний недостаток кто-то из них исправил довольно своеобразным способом, закрыв дырку мушкетом.
Вполглаза глянув на них, курьер уселся неподалеку и взялся за свою дорожную сумку, которую вложил ему магистратский писарь. Ее ощутимый вес обещал многое, если бы не дурацкие писарские узелки.
Мадьярами больше интересовался полуживой от голода трехногий пес. Точнее, тем, что они потребляли. В целом же ему было наплевать, что делают эти господа тут, возле Олеська. Поджав облезлый хвост, пес замер с разинутой пастью и свесил набок язык. В больших влажных глазах бродячей животины мольба угасала вместе с жизнью, уступая место ненависти ко всему сущему: корчмарю, солонине, венграм и, не исключено, что даже к их императору Максимилиану.