В нескольких шагах от кухни и колодца стояла кузня. Трое молотов звонко отбивали ритм здешней жизни. Иногда какой-то из них стихал, тогда в дверях кузни появлялась коренастая фигура с красным от жара лицом и пустым ведром в руках. В тот же миг в приоткрытых окнах кухни появлялись такие же раскрасневшиеся кухарки. Тряся пышной грудью и брызгая свежим смехом, они щедро рассыпали насмешки и соленые шутки:
— Кузнец, кузнец, покажи-ка свой молот!.. Где прячешь молот, кузнец? Может, в кузнице забыл?..
— Подождите до вечера, — тихо произнес тот, доставая студеную воду и расплываясь в широкой улыбке, — кого поймаю, тем молотом подклепаю…
Он жадно пил, а остальную воду вылить себе на раскаленную голову.
— А глянь-ка, кузнец, сюда, какие мехи имею! — не унималась какая-то молодичка. Выставив вперед большие горячие груди, она несколько раз стиснула их руками, надувая при этом сочные щеки.
Кузнец, успевший уже второй раз наполнить ведро, сделал вид, будто собирается выплеснуть из него воду прямо в окно. Кухарки с визгом кинулись вглубь, а мужчина, удовлетворенно захохотав, отправился в кузню. Через миг работа возобновилась.
Позади кузни стояла конюшня, напоминая все время про себя терпковатым запахом. Самих коней сейчас там не было, и двери отворили настежь. В это время кони, видимо, дремали где-то в тени или охотно рвали траву на лугу.
Несколько хат теснились возле часовни. Казалось, их посгоняла туда продолговатая казарма, что лежала вдоль вала. Рядом с ее стеной рядами сушились сапоги и покоилось несколько седел и отстегнутые шпоры. Хозяева же этих предметов, вероятно, прибыв из ночного дежурства, почивали внутри, выдавая наружу слаженный храп.
Один из домов имел три этажа. За ними — вышка, где стоял голый до пояса часовой. Перекрытия над ним, что держалось на четырех смолистых столбцах, могло защищать его от дождя и даже немного от солнца. Однако часового, судя по его загорелому до черноты торсу, та крыша защищала не очень.
Часовой лениво осматривал окружающий пейзаж, очевидно совсем не проникаясь его красотой. Здешний уголок Волыни разделился на два царства: просторный луг и густой смешанный перелесок. Пересекая луг, ослепительно-белая река пряталась в объятиях шепчущих деревьев, словно острие сабли заворачивалось в бархат…
Реку выпуклым мостом переступал большой шлях, теряясь где-то в солнечной дали. На мосту также была стража: два солдата спали на горячих бревнах, накрыв головы широкими лопушиными листьями. Обойти их было нельзя, и каждый, кто ехал на возу или верхом, должен был будить этих господ, чтобы заплатить пошлину. За это ему разрешалось пересечь реку и, полюбовавшись развитием нового форта, направиться дальше.
От грубого тракта отделилась кривым ростком сельская дорога. Она все сужалась и сужалась, минуя заросли терна и ивняка, пока наконец совсем терялась в гуще. Церковь и хаты вдоль проселочной дороги казались совсем мелкими, так что их едва мог разглядеть даже верхний часовой. Тот, однако, себя этим не утруждал, все чаще поглядывая то на свежий речной плес, то на вытоптанный двор, где уже вот-вот кто-то должен был идти ему на замену.
Двухэтажный дом принадлежал коменданту. Сам он, молодой ротмистр, сидел за столом в обществе бородатого здоровяка. Небольшой зал на первом этаже, похоже, служил коменданту и за кабинет, и за гостиную, и за совещательную комнату. По крайней мере тут можно было увидеть вещи, которые касались и того и того, а вытоптанный пол свидетельствовала о том, что люди тут собирались часто. Офицер склонился над потрепанным чертежом, внимательно изучая один из фрагментов.
— Если враг попадет в наш ров, то, как ни странно, останется недосягаемым для стрелков, — сказал он, обведя деревянной щепкой обозначенные башни. — Его не достать ни из мушкета, ни из лука.
Здоровяк кивнул согласно головой.
— Вся Европа в заложниках этого «мертвого поля» под башнями и стенами, — добавил ротмистр.
— Как по мне, — сказал здоровяк, — то бочка кипятка неплохо решает дело.
Комендант усмехнулся.
— Против разбойников — да, — ответил он, — но казаки и татары тот кипяток имеют где-то.
Тут хохотнул здоровяк.