— Будем стрелять из гаковниц? — спросил Людвисар.
— Из пушки, — возразил турок, — и только раз.
— Не вижу от этого пользы, — сказал Доминик.
— Увидишь, если попадешь в мою подводу…
— Да, хлам из нее разлетится по сторонам и похоронит тех, кто рядом, — насмешливо сказал лекарь.
— Молчи, нечестивец! — прикрикнул старик. — Султан был к тебе так великодушен, что выделил достаточно средств, чтобы я смог начинить тот хлам порохом. Приступай к делу!
Людвисар покорился. Он тщательно вычистил пушку и установил под нужным углом для выстрела.
Турок развел костер и все время держал наготове головешку. Чтобы дыма не было видно, он тщательно подбирал только сухой хворост.
Гепнер засыпал порох и закатил в жерло ядро. Все было наготове, оставалось только правильно рассчитать траекторию и вовремя выстрелить.
Слуга султана был прав: через некоторое время на дороге появились всадники и две подводы. В одной из них еще недавно ехал пленный Доминик, а в другую тот же пленник готов был ударить в любой момент. Турок осторожно преподнес ему сосновую головешку.
— Стреляй, — прошипел старик.
— Не пора, — ответил тот.
Доминик упорно выжидал, и старик, очевидно, решил ему не мешать.
Неожиданно всадники и подводы остановились, заметив, видимо, огонь на вершине.
— Стреляй, — почти умолял турок.
— Хотя б два локтя влево, — сказал Гепнер, прикипая взглядом к своей цели, словно пытаясь глазами сдвинуть проклятую подводу в нужном направлении.
Старая лошадь, что была в нее впряжена, даже не подозревала, к чему приведет, потянувшись к траве на обочине. Клевер ела сладко, полынь горчила, а щавель был, как всегда, кислый… Впрочем, последнее в своей жизни блюдо она так и не проглотила. На вершине грохнул выстрел, разнеся, казалось, полмира вдребезги.
Турок затанцевал на радостях. Гепнер также сиял от счастья, словно ничто другое его так не радовало, как разбросанные вдоль дороги различные обломки и останки…
Под вечер снова раздули костер, и старик взялся запекать на огне кусок солонины. Он беззаботно мурлыкал под нос какую-то басурманскую песенку, время от времени вдыхая запах жареного и причмокивая. Однако, когда Доминик попытался подняться, тот предостерегающе ткнул в его сторону заостренной палкой, которой только что переворачивал мясо.
— Ты куда? — спросил турок.
Веселость его словно рукой сняло.
Какой-то миг они мерили друг друга грозными взглядами, но в конце Доминик примирительно улыбнулся.
— Хочу глянуть ближе на этих шутов, — он кивнул в сторону мертвых.
— Эт, — махнул палкой старик, — не порти себе охоты до еды. Мясо почти готово. Садись. Хотя вам, сарматам, желания покушать не испортит даже самое отвратительное зрелище. Знаю по опыту.
— Ночь впереди, — возразил Гепнер, — трупы могут привлечь волков. Надо хотя бы сбросить их вниз.
Турок недовольно скривился и поднялся на ноги.
— Ну, пойдем, — буркнул он.
Убитые лежали на том же месте и в тех же застывших позах.
— Мое почтение, — шутя поздоровался старик и зашелся диким хрипловатым смехом.
Где-то совсем неподалеку в лесу громко завыл волк. Турок перестал смеяться, плюнул в сердцах и послал на хищника какие-то тайные и страшные мусульманские проклятия.
— Что я говорил? — обеспокоенно сказал Доминик.
— Ладно, ты был прав, — согласился старик, — давай швырнем их в пропасть.
— Постой, — остановил его Гепнер, — мне интересно, почему они никогда не снимали шлемов? Я даже не видел, как они едят.
Он склонился над одним и попытался стянуть с него шлем. Это оказалось совсем непростым делом. Тот упрямо держался на голове мертвого владельца, будто отчаянно пытаясь сохранить какую-то страшную тайну. Лекарю даже показалось, что быстрее в его руках окажется оторвана голова, чем то, что так верно защищает ее даже после смерти. Когда же наконец шлем был снят, двое похолодели от страха. Там, где в сумерках слегка виднелось лицо, появилась рыжая, похожая на медвежью, волосатая морда.
— Господи милосердный! — Доминик отбросил шлем в сторону и перекрестился. — Это не человек.
Турок тем временем принес горящую головню, осветив торчащую шерсть, блестящие глазки и раззявленную пасть, из которой обильно сочилась пена.
— Это оборотень, — прохрипел мусульманин.
— Нет, не оборотень, — глухо сказал Гепнер. — Когда-то давно я уже видел эту нечисть. Это — песиголовец!