— Под Полуденную Башню их, — приказал десятник.
— А что там, под той башней? — переспросил Казимир, хотя ответ знал.
— Хоромы панские, — захохотали солдаты, — да тюрьма для вас, дурни…
Глава V
Ужасное событие произошло во Львове, в приходе святого Ивана в день после Магдалины: глупая молодуха, Мелания, оставила младенца одного в доме, а сама возилась у коровы, потому что час было полуденный.
А что двери в дом Мелания не закрыла, то добралась туда свинья, что свободно бродила по двору, прибрела к дому и дитя то разодрала…
Женщину сею было приказано бить плетьми, а свинью погреба сжечь заживо, ибо не иначе, как то ведьма была, что перекинулась этой нечестивой тварью.
Сразу же страх перед свиньями заставил предмещан взяться за ножи и шила и учинить резню свиней, так что визг слышался, наверное, аж в Кракове.
Писарь магистратский Омелько также взялся за дело. Вечером, позвав кума Беня к себе ночевать, заготовил нож, положил во дворе четыре широкие доски и застелил их соломой.
На рассвете двое мужчин зашли в писарский хлев. Напав в сумерках на спящего кабана, которого Омелько приберегал на Рождество, потащили его во двор.
Кабан уже был немаленький, поэтому все время норовил разбросать нападавших и убежать прочь. И, очевидно, на совести свиноборцев была не одна свиная душа, поэтому где силой, а где обманом дотянули его таки до жертвенного места. Тут бедняга и принял свою смерть, а Бень и Омелько отошли в сторону выпить квасу и откашляться. Писаревы дети уже зачастили вокруг, ожидая, пока тушу начнут опаливать. Тогда им законно достанутся кабаньи уши и хвост.
— И не жалко вам, кум? — спросил Бень, кивнув на тушу.
— Э-э-э… — многозначительно поднял палец писарь, — а ну же коли это не кабан?
— Да ой…
— А может, перекинулась у него какая-то нечисть? Может, свиней теперь любит…
Вечером, изнуренные работой, удовольствовавшись свежатиной и пивком, двое друзей неспешно вели разговор про то, про се. Аж вдруг Омелько задумался, отодвинул на край стола кувшин и миску со шкварками, а потом свернул на излюбленную тему.
— Ведьмы, кум, — прорекли уста говорящего, — уже вот-вот возьмут нас за жабры. Зря мы с вами потеряли бдительность и покинули осаду Высокого Замка.
— Но ведь там остались люди, — умоляюще начал Бень, который уже стал предчувствовать неладное.
— Эт, не говорите мне про них, — отмахнулся Омелько, — сборище лентяев, которые только пьянствуют с утра до поздней ночи. Разве им под силу выкурить ту ведьму? Пропадает наше дело, брат, пропадает…
На писаревых глазах набрякла слеза.
— Но можем ли мы что-то изменить? — утешительно сказал Бень.
— Я все думаю про ту свинью, — продолжил Омелько, — про ту, что спалили на Подзамче. А ну же как была она сама по себе, а ведьмачка в нее вселилась? И из очага проклятуща выпрыгнула, как свинья горела! Найти должны ее — вот что следует сделать!
— Да вы с ума сошли? — слуга магистрата порывисто подтянул к себе миску шкварок и пиво, словно они могли защитить его от Омельковых мыслей, — этих ведьм — как волос на голове! Как мы найдем ту, что в свинье сидела?
— Э, кум, — таинственно вел дальше ведьмоборец, — кое-что я вам скажу. Но слушайте внимательно. Когда какая ведьма больна или ранена, то может выходить из тела и вселяться в какое-то быдло, а тогда чинить людям горе и убытки. Разве не такая оказия случилась недавно?
Пан Бень пожал плечами.
— Пришла мне в голову та чертовка, что в нее пан Христофор, магистратский курьер, попал кислицей, — продолжил писарь, — гикнулась она изрядно, но загнулась ли? Если нет, то это она сидит в ивняке и сбивает…
Воспоминания о той ночи заставили пана Беня скривиться, как от тухлого яйца. Он с страхом следил, как Омелько, поднявшись из-за стола, напихал полные карманы чеснока и снял со стены старый полугак (ружье).
— Пошли, — скомандовал он.
— Куда? — с отчаянием в голосе переспросил урядник, умоляюще сложив руки, как святой мученик.
— К реке, кум. Убедимся, что та нечестивица таки сдохла.
— Разве мы не можем пойти туда утром? — Бень до последнего не утратил надежды.
— Ведьмы не спят, — убежденно сказал Омелько, — и мы тоже не должны…
Куда было деваться сердешному Беню? Нехотя поднялся и побрел вслед за писарем.
Темными улицами предместья они прошли беспрепятственно, хоть один готов был в любой момент вступить в единоборство, а второй сбежать.