Отчаяние охватило магистратского писаря и, видимо-таки, заставило собрать вместе всю отвагу. Он принялся ощупывать свой полугак, но вспомнил, что от этого будет не больше пользы, чем от обычной палки.
— Хватай возницу, кум! — умоляюще крикнул Бень-ослик человеческим голосом.
В тот же миг писарь замахнулся и, приложив всю силу и злость, стеганул возницу точно посреди обширной шляпы. От удара раздался гром, словно взорвалась целая бочка с порохом. Бричка разлетелась в щепки, а ведьмоборцев понесло куда-то в безвестность.
В себя эти двое мужей пришли в вязкой тине, которая, очевидно, и приняла их в свое гостеприимное лоно. Над болотом царили сумерки, но был это рассвет или вечер, сказать ныне не могли. Небо затянуло серой пеленой, и оно стойко хранило эту тайну.
Друзья молча и осторожно поднялись на ноги, понемногу уверяясь, что их кости, на диво, вроде целы. Вот только руки, одежда и лица были черным-черны, поэтому эти достойники смахивали скорее на болотных чертей, чем на поборников священного дела.
— Где это мы? — прохрипел Бень.
Омелько оглянулся вокруг.
— Думаю, что там, где и хотели очутиться — на берегу Полтвы, — ответил писарь, — таки довез тот сукин сын… Вон видите — старая мельница? Пойдем, я знаю к ней дорогу.
— Не пойду, — вдруг уперся пузан.
— Это же почему, кум? — не понял писарь.
— Не пойду я к мельнице, — пан Бень показал дрожащим пальцем в сторону строения, — там есть кто-то… Там свечка горит…
Омелько вовсю пялился, но не разглядел ничего. Впрочем, видно, и ему было достаточно приключений, поэтому, махнув рукой, он направился в обход, от греха подальше… Тем более, что, стирая с лица грязь, он нащупал приличную бороду. Так будто магистратский писарь не брился по меньшей мере месяц, чего с ним никогда не было.
В старой мельнице и вправду горела свеча. Пан Бень еще мог похвастаться хорошим зрением… Он даже разглядел две тени, одну рядом с другой, что отражались на стене.
Первая принадлежала мужчине. Сам он, сидя за столом, неторопливо выводил на бумаге ловкие строчки букв. Работа, очевидно, не слишком его увлекала, и тот время от времени поглядывал в сторону другой тени, что принадлежала женщине. В обольстительных чертах можно было узнать Катерину Даманскую. Сидя на грубой деревянной скамье, устеленной одеялом, она внимательно за ним наблюдала, аж пока произнесла:
— Похоже, для вас это не слишком приятная работа, Себастьян.
Поэт усмехнулся:
— Так или иначе, а вернуться мне придется. Нам нужны будут деньги и покровительство.
— Ни бургомистр, ни сам король не спасет нас от моего мужа, — вздохнула пани Даманская.
— А ты жестока, — укоризненно сказал Себастьян, — неужели ты думаешь, что у меня на дороге встанет некий цепак?
— Я совсем не то хотела сказать, — мягко возразила Катерина, — но ты не решишь всего оружием. Тем более, что закон на его стороне.
— Я не буду просить Якуба Шольца содействовать решению в нашу пользу, — сказал поэт, — а только возможности беспрепятственно покинуть город. Пусть даст денег и отпустит.
— И куда мы отправимся? — спросила госпожа Даманская.
— Куда угодно, — ответил Себастьян, — я родом из Люблина, можем отправиться туда. Или же в Краков, я имею там друзей. В конце концов, весь мир может быть нам домом.
— Только будем ли мы в нем хозяевами, — грустно сказала женщина.
После молчания она вдруг добавила:
— Ты замечаешь, как приближается осень?
— Да, ночи стали холоднее, — пригодился Себастьян, — нам надо быстрее покидать это место.
— Раньше придут за мной, — молвила Катерина.
— Брось, никто не знает, что мы тут, — возразил поэт.
— Узнают. Вот двое дурней кружились над землей и грохнулись неподалеку… Гирко не может оберегать нас бесконечно. В конце концов, мне самой кажется, что это неспроста. Это мое наказание…
Себастьян поднялся и сел рядом с ней.
— Ты говорила про осень, — сказал он почти шепотом, — поэтому прислушайся, как шуршит уже прохладный ветер в камышах. Мне кажется, я откуда-то знаю его язык. И плеск воды в старом колесе мне также понятен…
И тяжелый изнеможенный туман, стелющийся рекой, пряча помутневший плес. Как хочется содрать, сорвать его, чтобы упасть, окунуться в ее свежие объятия. Замереть и лишь чувствовать под собой упругие беспокойные волны.