Разве в объятиях такой осени затаилась опасность? Разве не просит она лишь спрятать ладони под ее одежду и шептать:
Проснувшись на рассвете следующего дня, Катерина неслышно встала. Осторожно, чтобы не разбудить спящего Себастьяна, подошла к дверям и медленно их открыла. Ровно настолько, чтобы пройти самой. Старая древесина предательски заскрипела, но мужчина не проснулся.
Катерина вышла босиком, в одной сорочке, и каменное здание обожгло холодом. Однако женщина не замечала. Осмотревшись, она увидела вязанку сухих дров, а рядом с ней висела нанизанная на прутик еще живая рыбина. Неподалеку возился с неводом Гирко.
— Здоровеньки булы, — поздоровалась с ним женщина.
Тот оглянулся.
— Здорова будь, колдунюшка… Здорова будь, ведьмочка, — загомонил водяной, быстро сворачивая снасть.
Еще немного повозившись, он вскочил с места и направился в кустарник.
— Благодарю, — окликнула вслед Даманская.
Гирко оглянулся и закивал своей лохматой головой.
— Вечером те утку принесу, — сказал и исчез.
Катерина подняла глаза вверх, всматриваясь в рассветные небеса. Откуда-то появился черный ворон и стал понемногу приближаться. Мощно захлопав крыльями, уселся на тростниковой крыше.
Колдунья промолвила ему несколько странных звуков, а потом вполголоса добавила:
— Лети и будь моими глазами. Я хочу знать, что там творится.
Птица каркнула жутко и поднялась в воздух. Когда она исчезла, женщина неслышно вернулась внутрь мельницы и легла рядом с любовником, что до сих пор мирно спал.
А птица легко кружила, расправив широченные крылья, подставляя грудь воздушным течениям. С высоты ее полета хорошо виднелся Высокий Замок, под стенами которого пестрели шатры воевод и халабуды горожан-ополченцев. Похоже, ни тем, ни тем словно и не надоела осада крепости и они уперлись, чтобы выкурить оттуда ведьму.
Ниже, до самых городских валов, стелилось Подзамче. В него серой изогнутой стрелой врезался Волынский тракт. За валами два кольца стен крепко держали Львов в своих объятиях.
Ворон немного снизился и, миновав Глинянскую Башню, прошмыгнул мимо Русской церкви и закружил над Рынком.
В каменном доме Шольцев было приоткрыто верхнее окно, где находился кабинет бургомистра. Сам глава магистрата, несмотря на раннюю пору, уже сидел в своем огромном кресле за письменным столом, уставившись взглядом в чернильницу, словно эта бездуховная вещь могла от этого ожить и изречь ему «salve» или другое что-то такого же глубинного смысла. Конечно, Якуб Шольц не заметил птицу, которая села на подоконник.
В кабинет осторожно проник слуга-немец и сообщил, что начальник городской стражи нижайше просит его принять.
— Зови, — бросил бургомистр, не отрывая взгляда от чернильницы.
Через миг в комнату громко ступил пан Ежи Даманский и, по-военному вытянувшись, извинился, что в такую раннюю пору посмел тревожить его милость бургомистра. Тот поднял на него утомленные глаза и безразлично махнул рукой.
Эти двое были похожи между собой. По крайней мере у обоих красные глаза выказывали недоспанную ночь, а бледные физиономии — препаскудные мысли, заменившие сон.
— Пшеде вшисткім, хчяв бим запевнічь, ваша милость, — склонил голову начальник городской стражи, — что осада Высокого Замка, которую вы мне поручили, нисколько не ослабла. Часовые не теряют бдительности, ваша милость.
— Данке шён, — буркнул тот в ответ без капли благодарности.
— Убийство королевского посланника, ясновельможного графа Хиха, значительно усложнило положение Белоскорского, — продолжил пан Даманский. — Думаю, он еще недолго будет противиться нам и закону. А для уверенности пан староста уже прислал ходатайство лично его милости маршалу, чтобы тот соизволил отправить сюда полхоругви (полроты).
Бургомистр стиснул зубы.
— Разве пан не способен справиться сам? — процедил он.