Чем были обусловлены такие решительные намерения, птица за окном не пожелал узнать. Он бросил наблюдать за этой утренней сценой, что разыгралась в доме бургомистра, и с шорохом сорвался с места.
Глава VI
Измученный конь наконец получил покой. Заржав, как от облегчения, он сменил галоп на шаг. Христоф погладил его по гриве, хотя в душе был страшно недоволен скромными способностями животного. Но от самого Олеська добрых коней нет… Словно тот проклятущий мадьяр сглазил!
Впереди открывалось очень широкое поле с небольшими волнами холмов. Иногда одиночные тени облаков скользили по нему и исчезали где-то за горизонтом. Иногда посреди поля срывался холодный ветер и, собрав на дороге горсть пыли, бросал его в лицо всаднику, как немилосердный и невидимый дух, в чьи владения тот вторгся.
Вдоль шляха кое-где возвышались неуклюжие могилы с поломанными черными крестами. Некоторые были совсем без крестов, а другие — разрыты и белели костями упокоенных.
Конь под курьером неожиданно захрипел и подставил под ветер широкие ноздри.
— Ты чего? — Христоф потянул поводья на себя, одновременно оглядываясь вокруг.
Однако ничего, что могло бы озадачить животное, он не увидел. Разве в зарослях чернела какая-то дохлятина.
Вдруг конь взвился дыбом и, несмотря на свою усталость, изо всех сил кинулся бежать. Еле удержавшись в седле, курьер попытался его присмирить, но тщетно. Тот мчал вперед, словно среди его предков были не только пахари-трудяги, а и чистокровные рысаки.
Только проскакав так добрую милю, Христоф понял, что бедняга убегал от пятерых всадников, которые появились среди поля. Не надо было иметь острого зрения, чтобы узнать в них татар. Их низкорослые лошади изо всех сил топтали полевую траву, неся своих хозяев наперерез курьеру.
«Что за черт, — подумалось ему, — татары на землях Острожского…»
Но стрела, просвистевшая перед самым его носом, прервала эту мысль. Беглец чистосердечно выругался и, крепко упершись коленями в конские бока, поднял мушкет.
— Держи, сукин сын, — процедил он и нажал на крючок.
Искры посыпались ему в лицо, а ближайший татарин, отчаянно вскрикнув, перестал обременять своего коня. В ответ Христоф засмеялся так, словно положил сразу пятерых и теперь может вскоре добрести до ближайшей корчмы. Словно удивленные такой сноровкой, степняки отстали, а курьер попытался перезарядить оружие. Оказалось это совсем непростым делом, к тому же ветер, что, казалось, был против него, развеял добрую часть пороха. Но все же, справившись, Христоф был готов стрелять снова. Татары держались на порядочном расстоянии, и могло показаться, что решили дать ему покой, если бы впереди, прямо на дороге, не возник еще один басурманский отряд. Их также, укрытых облаком пыли, было не меньше пяти, и дело казалось совсем пропащим.
Едва завернув коня, курьер второй раз выстрелил и, бросив мушкет в траву, выхватил саблю. Через миг шестеро степняков окружили его и еще четверо летели им на подмогу.
Нападавшие не спешили. Сперва дождались подмоги, а потом взялись травить свою жертву, пытаясь ударить со спины. Наконец, терпение потерял сам Христоф: взмахнув сверкающим лезвием над головой, он посыпал удары направо и налево, как загнанный волк, до последнего пытаясь вгрызться в собачье горло. В исступлении и ярости смельчак даже не почувствовал, что упал с коня. И только от глухого удара на глаза ему нависла кровавая пелена, а в уши словно натекло воды. Едва послышался ему внезапный пронзительный свист, что донесся откуда-то, и отчаянный крик татар. Еще немного, и воцарилась тишина.
Вернувшись в сознание, Христоф почувствовал, что лежит на траве, а под головой ему положено седло. Тяжелые веки не хотели подниматься, и только бешеным усилием воли он открыл глаза.
Четыре фигуры неподвижно маячили спиной к заходящему солнцу, сидя вокруг маленького костра. Одна из них встала и подошла к нему. Это оказался широкоплечий казак в дорогом наряде.
— Очнулся, брат? — молвил тот, засовывая оселедец за ухо.
Христоф поднялся на локте, внимательно всмотревшись у незнакомцев. В голове все еще кружилось, а пронзительная боль напоминала о недавнем приключении с татарами.
Трое других также были казаками. Скрестив по-турецки ноги, они чистили и ладили оружие, одновременно присматривая за котелком на огне. Рядом с ними лежал в траве связанный татарин, время от времени то стеная, то бормоча какую-то свою молитву.