— Какие на хрен в Пилопедрищенске Монтекарлы с Капучинами?! Маринка Подковкина она …а теперь Марина Копыто!
Толпа курсантов, на время забывшая про выпивку и деликатесы, снова громогласно заржала…
— Маринка Подковкина Витьку Копыто подковала, гы-гы-гы… обоссаться?! Во совпадение?!
Витя Копыто демонстративно набычился, и комично надул свои пухлые щеки. А затем, тяжело вздохнув, выдал следующее.
— Кстати, свидетелями на свадьбе были Миха Кузнецов и Натаха Гвоздева. Прикиньте, ребята?! Действительно, хренотень какая-то?!
Стены курсантской столовой в очередной раз вздрогнули от оглушительного хохота, который громогласным эхом разносился по пустым залам. Почти до самого утра мы сидели и обсуждали обстоятельства неожиданной свадьбы нашего общепризнанного «ходока» и завсегдатая женских общежитий, который весьма нетривиальным способом оказался в немногочисленных рядах «женатиков» 4-й роты.
з. ы. Стоит отдать должное Марине, Витя получал подобные посылки с завидным постоянством — раз в две недели. К нашему неописуемому удовольствию, естественно.
з. з.ы. Похоже, что молодая жена действительно искренне любила Витю Копыто и всячески заботилась о своем муженьке …или пыталась загладить вину своего прапрапра…прадедушки перед Витькиной прапрапра… прабабушкой, кто знает?!
57. Круг замкнулся
— Сань, тебя Гадик Васильевич искал. Злой как … полный 3,14здец! Забежал на 5-ть сек, побухтел муйню всякую, впрочем, как обычно, ничего нового. Затем психанул чего-то, стеллаж с суповыми бачками завалил на пол, сейчас вот перемываем. Ногами топает, слюной брызжет во все стороны, орет, как баба сварливая: «Где старший, где старший?!» Ну, мы сказали что, мол, ты к дежурному по столовой пошел за «Посудомоем», а бесноватый полкан, знай себе, визжит: «Старшего ко мне в кабинет! Немедленно!»
Старшим в наряде по курсантской «дискотеке» (посудомойке) — был я, курсант Симонов. В настоящее время, в нашем училище безраздельно царствует наглый «дизель» — дизентерия то есть, и мы — пятеро «ди-джеев» бессменно торчим здесь уже почти три недели, без права на отдых или замену.
Пока я ходил к дежурному прапорщику за очередным пополнением израсходованного порошка «Посудомой», курсантскую столовую посетил САМ — великий и ужасный заместитель «старика» (генерала — начальника училища) по тылу полковник Адик Васильевич Волченко (в миру, крещенный курсантами в Гадика Васильевича Сволченко). Такая незатейливая модернизация ФИО, произошла из-за его патологического желания нагадить всем поголовно без исключения курсантам, стоящим в наряде по столовой, независимо от их место нахождения — варочный цех, овощной цех, мясной цех, хоз. работы, посудомойка, официанты.
Все, буквально все и каждый из курсантской братии с трепетом и ужасом, граничащим с патологическим вожделением, ждали ежеутреннего прибытия в столовую «крутого» на нрав и скорого на расправу полковника.
Полковник Волченко не заканчивал академий, и у него вообще не было высшего образования, но благодаря своей уникально-луженой глотке, в прямом смысле данного слова — лучше его и самое главное — ГРОМЧЕ, никто из офицеров училища не мог отрапортовать строгому и придирчивому генералу о текущем положении дел и отсутствии всевозможных происшествий. Слабаки! Пусть тренируются пока, а горлопан Волченко тем временем делал головокружительную карьеру, повсеместно и постоянно показывая свою незаменимость и готовность выполнить любой приказ точно и в срок. Ну и естественно громогласно отрапортовать об этом, легко и непринужденно заглушая всевозможных «безголосых» конкурентов.
А сколько в эту легендарную глотку помещалось спиртосодержащих смесей?! Мама не горюй! Даже и не пытайтесь меряться, все это плохо закончится. Ибо, в современной медицине есть такое понятие, как «удельное содержание спирта в крови трупа, причем — абсолютно несовместимое с жизнью». В переводе на нормальный русский язык, это означает, что самоуверенный клиент благополучно помер от банального «пережора», что в свою очередь привело к неизбежному и закономерному этиловому отравлению организма, с последующим лавинообразно прогрессирующим распадом печени.
Заявляю с полной ответственностью, что данный медицинский постулат, полковник Волченко успешно опровергал, чуть ли не ежедневно. С треском, помпой и шумом, с безусловным позором для заумных докторишек! Медицина стыдливо краснеет и тихо отползает. Адик Васильевич — уникум, его непревзойденное мастерство достигалось планомерными, упорными тренировками, строгим выполнением распорядка дня, особенно «питейной» его части и все такое…
Выслушав недобрую весть, я бросил мешки с порошком на влажный пол «дискотеки» и, перебирая в голове все свои возможные прегрешения — вольные и невольные, обреченно потопал на многообещающий «разбор полетов» в кабинет к зампотылу. А куда деваться?! Заодно, сейчас и узнаю причину его утреннего раздражения. Вдруг мы действительно в чем-то накосячили?!
Если честно — непонятно, вроде все чисто вымыто, поверхности всех бачков и тарелок задорно скрипят при малейшей попытке провести по ним пальцем?! Повторюсь, в училище свирепствовала эпидемия коварной дизентерии, и мы старательно и на совесть отмывали всю посуду как проклятые, до идеально-благородного свечения металла.
Ребята молча проводили меня «понимающими» взглядами — дело швах, к бабке не ходи, а что поделать?! Подошел к знакомому кабинету на первом этаже (который обычно все курсанты и прапорщики настороженно обходили «десятой» дорогой), постучал и, не дождавшись ответа, открыл обшарпанную дверь и «смело» вошел.
За хаотично захламленным столом сидел багровый от праведного гнева хмурый полковник с угрожающе надутыми щеками и страшно выпученными глазами. В полной боеготовности, так сказать. В ожидании неминуемого процесса, в предвкушении акта неизбежной любви, причем, в самой грязной и извращенной форме, не иначе…
— Товарищ полковник, старший по посудомойке 1-го батальона, курсан…
— Трое суток ареста!
— За что, това…
— Пять суток!
— Товарищ полко…
— Семь!!! Семь суток ареста, твою мать…
Я как-то сразу догадался, что в данной ситуации продуктивного и паритетного диалога явно не получится и поэтому вполне удовлетворенный начисленным сроком заключения, поспешил своевременно и церемонно откланяться, пока длительность моего пребывания в уютной камере училищного «санатория» не превысила все разумные пределы.
И не дай Бог, чтобы местом моего «заслуженного» отдыха стала гарнизонная гауптвахта (оттуда, как правило, раньше 30-ти суток еще никто не возвращался — то заботливый комендант добавит, то душевный нач. гуаптвахты подкинет, оно и понятно — искренне жаль с курсантами расставаться, привыкают к ним, как к родным, вот и оттягивают всячески момент «долгожданного» освобождения, чтобы в тоске неразделенной и безответной любви не мучаться). Мде…, приехали.
Попрощавшись с заметно погрустневшими парнями из дружной и сплоченной команды «ди-джеев», я с чувством полной апатии и законченной безысходности побрел в роту, дабы в строгом соответствии с требованием Общевоинских Уставов, немедленно доложить своему непосредственному командиру об объявленном аресте и с его «монаршего» благословления, занять место в «уютной» камере училищной гауптвахты. Хоть высплюсь, наконец, «нет худа без добра», что ни говори. Гармония — в одном месте убавится, в другом — прибавится. Ладно, посидим, подумаем о смысле жизни.
Выяснив у дневального по роте, лениво подпирающего тумбочку, что наш командир 4-й роты находится на архи-супер-мега-гипер-важном совещании в политотделе училища, я пошел «сдаваться» лейтенанту Зайчику, который, важно восседая в канцелярии роты, традиционно трещал по телефону с очередной дамой сердца. При этом офицер по-ковбойски игриво закинул скрещенные ноги в щегольских штиблетах чешской фабрики «Цебо» прямо на лакированную поверхность своего стола.
Внимательно выслушав мое «чистосердечное» признание во всех «смертных грехах» и тяжких преступлениях, включая непосредственное участие в убийстве Джона Кеннеди, Григория Распутина и организацию последних 27-ми покушений на Фиделя Кастро, лейтенант тяжело вздохнул и, положив телефонную трубку на рычаг, начал оформлять «Записку об аресте».