Учитывая мое искреннее раскаяние и страстное обещание «больше так не делать» (еще неплохо было бы узнать, что именно), Зайчик выразил готовность «скостить» срок моего «справедливого» заключения на пару суток, справедливо полагая, что если полковник Волченко все же решит проконтролировать мое нахождение на гауптвахте, то подтвердив сам факт присутствия моего тела в камере, дежурный начкар скромно упустит длительность начисленного срока, что весьма и весьма вероятно… А после процедуры «монаршего» контроля со стороны мстительного полковника, лейтенант Зайчик незамедлительно выкупит меня с «губы» за 3-литровую банку дефицитного клея ПВА или за полное ведро не менее дефицитного мебельного лака. Спасибо тебе добрый человек, ценю, люблю и уважаю! Расцеловал бы в уста сахарные, да строгая субординация не позволяет — дисциплина, иерархия, ну и ориентация естественно.
Продолжая сетовать на «фирменную» вспыльчивость и постоянные приступы необоснованной сварливости у зампотыла, лейтенант вызвал старшину роты Игоря Мерзлова и приказал ему обеспечить меня всеми видами довольствия, полагающимися каждому кандидату на отсидку — внеочередная помывка в бане и смена чистого белья (единственный плюс из этой ситуации).
Игорь понимающе и деликатно помалкивал, глядя, как заполняется пакет обязательных документов на «врага народа» — на меня то есть. Он уже взял в каптерке комплект чистого белья по мою душу и терпеливо ждал завершения бюрократических процедур. Лейтенант Зайчик еще раз посмотрел на мои руки, изъеденные почти до кровоточащих язв от постоянного пребывания в горячей воде с агрессивным порошком, лизолом и хлоркой, и тихо промолвил.
— Ты это… веди себя там смирно, через пару дней, когда страсти улягутся, мы тебя вызволим, заберем с «губы» по-тихому, обещаю. Волченко — известный арестовывальщик, еще в мое время щедро выписывал сроки налево направо, только успевай ворота на «киче» открывать-закрывать, пачками в темницу отправлял. Сатрап! Ну, ничего, он сейчас перебесится и забудет, а там самое главное — на глаза ему недельки две-три не попадайся и все будет нормально. Точно говорю. За что, кстати, столько начислили?! У него обычно стандартная такса — трое суток! Оправдываться начал или, не дай Бог, спорить да?!
— Угу! А за что конкретно и сам не знаю…
— Понятно, знакомая песня. Ладно, не бери в голову, иди в баню, помойся неспеша. Старшина, дай ему возможность в буфет зайти, пусть компоту попьет и шпандориков пожует. Деньги на шпандорики есть?!
— Есть.
— Ну, тогда, в добрый путь…
— Ага, в добрый…?!
Не успели мы со старшиной покинуть расположение роты как, обгоняя собственную тень, в казарму влетел крайне возбужденный капитан Нахрен и сразу набросился на дневального курсанта.
— Ааааа…! Что за хрень?! Как стоишь?! Почему ремень висит на яйцах…
Но, заметив старшину роты и меня, убогого, да еще с мочалкой и полотенцем в руках и в неположенное время, когда все курсанты должны были быть на учебных занятиях или в нарядах, ротный переключил свое внимание на нас. И как будто он даже обрадовался?!
— Ага! Симонов! Вот ты то мне и нужен, твою…. дивизию!
Справедливо полагая, что злобный зампотыл уже знатно отодрал командира нашей роты за его нерадивого подчиненного — за меня, то есть, я, приняв максимально обтекаемую форму, сразу принялся убедительно и жалобно оправдываться.
— А что Симонов?! Я не виноват, что у него настроения нет, порет всех без разбору, то есть — подряд, с утра пораньше, никакой сортировки, всю столовую перетрахал, ни одного живого тела не осталось. А я чисто случайно под раздачу попал и «ни причем» вовсе. Может у него голова с утра болит от …ммм… усталости, вот и бросается на всех, как собака бешенная, или перед женой облажался, так зачем на нас срываться…?!
Нахрен совершенно не слушая мой бред, обратился к старшине роты Мерзлову.
— Игорь! Выдай этому мундеркинду парадную форму! Только быстренько, время не ждет, и так уже опаздываем! Давай-давай, шевелись!
Пипец, приехали! Парадная форма?! С какого перепугу?! Ох, ты ёбт… Это может означать только одно — сейчас меня потащат на педсовет училища и после краткого слушанья «персонального дела», образцово-показательно отчислят к «чертовой бабушке». Вот ведь мстительная скотина наш зампотыл, а?! Ну, Гадик Сволченко! Ну, бигус четырежды протухший?! Вот за что меня на педсовет?! Чего я такого «этакого» сделал, что нельзя свои законные 7-мь суток спокойненько по-тихому отсидеть, искупить, так сказать, отслужить, отработать. Бля, ну ты подумай, так бездарно вылетать из училища, за «не за что» фактически?! А на хрена тогда надо было столько мучиться — мерзнуть зимой, питаться «не пойми чем», не спать нормально?! С «Агдамом» так все замечательно получилось, никто не запалился, а из-за какой-то сраной «дискотеки», вылетаю со свистом как пробка из бутылки шампанского?! Обалдеть! Нет справедливости в жизни! Нет, и даже не предвидится. Мда… ну вот и все. Вот оно как оказывается, по-будничному. Оступился разок и на, тебе — свободен, как стая напильников на бреющем полете. Кстати, а где именно оступился?! Где конкретно?! Нет, я попрошу разъяснить… А, ну да! На педсовете же объявят чего-нибудь, обвинительное слово и так далее…
А Володя Нахрен тем временем продолжал раздавать молниеносные указания налево и направо.
— Дневальный! Где дежурный по роте?! Почему я его сейчас не наблюдаю перед своими командирскими очами, причем, стоящего в позиции «бегущего египтянина на низком старте» — согнувшись раком и с задранным халатом, то есть. Звони дежурному по училищу, будем вскрывать «оружейку», пусть с сигнализации снимет. Где книга выдачи оружия, мать вашу….?!
Так, не понял?! А зачем нам оружие?! Неужели меня сейчас…?! Да не может быть! Да не дай Бог! За что?! Что я такого сделал, чтобы вот так — без суда и следствия…?! Не, я не согласен! Мааа-маааааа…. Я уже согласен на отчисление! Я хочу в войска, рядовым! Отведите меня на педсовет, немедленно. Разрешите мне сдаться властям. Да здравствует советский суд — самый гуманный суд в мире! Ура, товарищи! …а может в бега податься, пока еще «оружейку» не вскрыли?! А что, если повезет, в товарных вагонах можно до Владивостока доехать, а там к бичам пристать… Бля, вот что за жизнь, когда тебя вот так…, как скот на бойне?! А самое главное — за что?! За что?!
— Симонов! Курсант Симонов! Симонов, я к тебе обращаюсь! Я что — тихо говорю, да?! Чего стоишь, мычишь и пузыри пускаешь?! Иди, автомат свой из пирамиды забери и один магазин в придачу.
Ну вот, совсем охренели сволочи, еще из моего же автомата… ничего святого не осталось. Стоп, не понял, повторите еще раз, пожалуйста, только медленно…
— Значится так, сейчас переодеваешься в темпе вальса и дуешь в штаб! Там в фойе фотографируют «яйцеголовых» отличников у развернутого знамени училища — типа благодарственное письмо на малую Родину от командования училища и все такое. Ты же у нас «круглый» отличник, а Симонов?! Несмотря, что рас3,14здяй редкостный. Чего стоишь, как не родной?! Ты какой-то неправильный сегодня, наверное, думаешь слишком много. Запомни, все беды от лишних раздумий. Вредно много думать, мозги сохнут. Ты же будущий офицер, тебе думать не полагается, команду получил — выполнил или передал дальше. Все, других вариантов нет. Аллё, Симонов, не заболел ли часом?! Не стой столбом, двигайся-двигайся. Перед тобой такие перспективы открываются, закачаешься!
Тьфу ты, а мне уже в дурную башку, черти чего поналезло. Фу, слава яйцам! Не на расстрел значит, а я уж чуть не обоссался. Прав капитан Нахрен, не хрен в голову всякую мутотень брать, лучше в рот. Так жить проще и гораздо сытнее.
— Товарищ капитан, тут это…, все не совсем просто. Даже, наверное, все совсем не просто, закавыка одна имеется. Не знаю даже, как и сказать…
— Ты для начала выплюнь член изо рта и давай, вещай по быстренькому, а то фотограф ждать не будет, а политотдел училища мне потом матку на изнанку вывернет, что сорвал архиважное политическое мероприятие — работу с подрастающим поколением и все такое. А с политикой шутить нельзя, себе дороже, потом всю жизнь не отмоешься. Короче, получив письмо с фотографией, твою геройскую «морду лица» ведь однозначно в родной школе на какой-нибудь стенд повесят. Чтобы всякие «тебе подобные» олигофрены и дибилы, проходя мимо с единственной целью покурить на переменке или пару стекол высадить, заметив знакомое рыло с «ружом в руках и в красивой хформе», радостно пускали сопли и, брызгая слюной в поросячьем восторге, брали с тебя всесторонний и повсеместный пример, а потом в едином порыве, пачками ломились в наше многострадальное училище. Что-то так, если ничего не путаю! Преемственность поколений, во! Новый курс нашей мудрой партии, понимать надо! Ты еще здесь?!