Но все это не мешает моим снам о нем повторяться. В них он занимается разными повседневными делами: выходит в море на лодке, плавает, пьет кофе. Каждый раз его серебряное кольцо вспыхивает на солнце, а его темные глаза пронизывают меня до глубины души, словно мы с ним давно знакомы. Каждый раз я просыпаюсь, с трудом переводя дух.
Это немного нервирует меня.
Это сильно волнует меня.
После двух ночей беспокойного сна, дождей и странных снов Финн и я сидим на коленях перед несколькими пластиковыми коробками, пытаясь рассортировать вещи из моей кладовой. Нас окружают горы смятой одежды, словно холмы, выросшие на полу посреди комнаты. Дождь опять барабанит по подоконнику, а утреннее небо темное и мрачное.
Я беру в руки белый кардиган.
– Я не думаю, что в Калифорнии мне понадобится много свитеров, как ты считаешь?
Финн отрицательно мотает головой.
– Сомневаюсь, что они там тебе потребуются. Но на твоем месте я бы взял парочку, просто на всякий случай.
Я бросаю его в кучку для вещей, которые я хочу сохранить. Делая это, я обращаю внимание на то, что пальцы Финна дрожат.
– Почему у тебя трясутся руки? – спрашиваю я, глядя на него в упор.
Он лишь пожимает плечами в ответ.
– Я не знаю. У тебя нет ощущения, что все это уже происходило раньше? В то же самое время и в том же самом месте. С твоим сердцем все в порядке? У тебя больше не было болей в груди?
Я напугана, потому что это какой-то новый вид безумия.
– С моим сердцем все хорошо, – твердо отвечаю я ему, – я в порядке, Финн.
В его взгляде читается сомнение, и он прижимает ухо к моей груди, вслушиваясь, как бьется мое сердце, удар за ударом, пока наконец не отстраняется с чувством удовлетворения. Я уже привыкла к его странным выходкам, но такое поведение подозрительно даже для него.
– Финн, с тобой все хорошо?
Он кивает:
– Вполне. Просто дежавю, я думаю.
Я решаю не обращать на это внимания, хотя происходящее заставляет меня чувствовать некоторую неловкость. Если мне не удастся защитить Финна от его страданий, это может спровоцировать у него новое обострение. Очевидно, не в моих силах было оградить его от потери нашей мамы, но я постараюсь сделать все от меня зависящее, только бы облегчить его жизнь во всем остальном. Я понимаю, это тяжкое бремя, но если уж брату удается смиренно нести свой крест, то и я справлюсь со своим. Я разворачиваю и смеряю взглядом следующий свитер, а затем бросаю его в стопку пожертвований для Гудвилла.
– После того как разберемся с моими вещами, приступим к твоим, – предлагаю я, и он кивает.
– Ага. И возможно, нам нужно еще перебрать мамину одежду.
У меня перехватывает дыхание. Несмотря на то что я всегда настаивала на том, что нужно двигаться вперед, пока мне не удается смириться с этой мыслью.
– Папа нас убьет, – отвергаю я его идею.
– И то правда, – соглашается Финн, протягивая мне футболку с длинными рукавами, чтобы я положила ее в стопку вещей, которые мы оставим, – но может, его нужно подтолкнуть к этому. Прошло уже два месяца. Ей больше не пригодятся ее туфли, стоящие в прихожей.
Он прав. Они больше не нужны ей. Впрочем, как и залежи косметики рядом с ее умывальником в том самом виде, в котором она все оставила. Ей больше не потребуется книга, уложенная страницами вниз рядом с ее любимым креслом для чтения, чтобы напомнить ей, на каком моменте она остановилась в последний раз. Она уже никогда не дочитает эту книгу. Но если говорить откровенно, я тоже пока не готова выбросить ее вещи, как и наш отец.
– И все же, – наконец отвечаю я, – это ему решать, когда время придет. Не нам. Мы ведь все равно уедем отсюда. А он останется здесь один на один со своими воспоминаниями, а не мы.
– Вот поэтому я и беспокоюсь, – говорит мне Финн, – он останется в этом огромном доме совсем один. Ну, не совсем один, конечно. Он будет здесь в компании мертвецов и воспоминаний о маме. А это, может, даже хуже.
Размышляя о том, как я ненавижу быть в одиночестве, а в нашем большом доме особенно, я вздрагиваю.
– Может, поэтому он так хочет сдать в аренду гостевой домик? – предполагаю я. – Так ему хотя бы не будет слишком одиноко.
– Может, и так.
Финн протягивает руку и включает музыку, и я наслаждаюсь тем, как басовый ритм наполняет тихую комнату, пока мы сортируем мои вещи. Обычно наше молчание достаточно комфортно, чтобы не разбавлять его чем-либо. Но сегодня я чувствую себя не в своей тарелке. Тревожно. Беспокойно.