– Почему ты такой галантный?
На самом деле смысл моих слов скорее следующий: «Почему ты так упорно держишь дистанцию?»
Он меняет положение и садится по-турецки.
– Значит, ты заметила?
По его голосу понятно, что он иронизирует, и я закатываю глаза.
– Серьезно. Почему ты пытаешься заставить меня делать что-то ради моего же блага, когда я сама не горю желанием это делать? Это все ради репутации джентльмена? Может быть, роль галантного юноши вообще переоценена, да и само понятие устарело?
Он усмехается, прикрывая глаза от солнца длинными пальцами одной руки. Я пристально смотрю на сияние его серебряного кольца в лучах полуденного солнца.
– Поверь мне, все не так, как тебе кажется. – Интонация, с которой он это произносит, такая понимающая, такая странная.
Я вскидываю бровь, а он вздыхает.
– Мой отчим, несмотря на богатство и благородное происхождение, совсем не был джентльменом за закрытыми дверями нашего дома. Еще в те времена, когда я был совсем ребенком, я твердо решил, что никогда не стану таким, как он. Мне нравилось читать дневники моей матери, потому что это все, что осталось мне после ее смерти, и она всегда говорила мне, что хотела бы видеть меня джентльменом, когда я вырасту. Она описывала все эти черты с таким… трепетом, что я сразу понял: именно таким я хочу стать. – Он замолкает. – Так что, теперь ты будешь подшучивать надо мной?
Дэр внимательно смотрит на меня: четко очерченная линия подбородка, твердость и решимость в глазах. Внезапно я осознаю, что мне безумно хочется протянуть руку к его лицу и провести тыльной стороной ладони по его колючей щетине.
– Нет, – отвечаю я, – я бы ни за что не стала над тобой насмехаться. Расскажи лучше, зачем ты читал дневники своей матери?
– Потому что она умерла, когда я был маленьким.
Боже, этим рассказом он затронул во мне какую-то скрытую струну, некую часть моей души, отвечающую за материнские чувства, за мое желание защитить его от всех бед, даже от самой себя, если потребуется.
– Что именно делал твой отчим?
Мой вопрос звучит совсем тихо, может, от своей простоты, на что Дэр снова вздыхает.
– Похоже, ты настроена использовать все свои вопросы сегодня.
Я киваю головой в знак согласия, но не иду на попятную.
– Мой отчим, к сожалению, был слишком сильно похож на свою мать. Он был очень расчетливым человеком со стремлением контролировать все вокруг. Он хотел, чтобы все выполнялось именно так, как было нужно ему, любые отступления от нормы были неприемлемы, и тот, кто нарушал установленные порядки, был сурово наказан.
Я нервно сглатываю, замечая боль на лице Дэра.
– Что значит «сурово»?
Он поворачивается лицом ко мне, и его черные глаза прожигают мою душу до самых потаенных глубин.
– Сурово.
Сердце содрогается от этой болезненной чувствительности в его глазах. Он уверен, что научился достаточно хорошо ее скрывать, но это не так.
– А учитывая, что тебе нравится быть хулиганом, ты часто бывал наказан?
Он кивает, устремив свой взгляд вдаль, на бесконечное море, а я беру его за руку, поворачивая кольцо на пальце снова и снова.
– Неужели никто не вмешался? Даже твоя бабушка?
На этот раз его взгляд наполняется еще большим страданием.
– Она бы ни за что не стала вмешиваться. Она никогда не одобряла ни меня, ни моего поведения. Она искренне считает, что я получал по заслугам.
Этот разговор рождает во мне мрачные, пугающие чувства и ощущение непередаваемого страха. Я вглядываюсь в его лицо, в обрывистые линии и острые углы, и сжимаю его руку еще сильнее.
– Ну, если твоя мама умерла, то ты можешь не держаться больше за семью своего отчима. И слава богу! Теперь ты здесь, в Америке, и они больше не смогут достать тебя и сделать тебе больно.
Он вздыхает, но звук получается рваный и тревожный, его тонкие пальцы обвиваются вокруг моих.
– Ты правда так считаешь?
Я уже начинаю отвечать, но он перебивает меня:
– Ты использовала уже большую часть своих вопросов, Калла. Мне кажется, у тебя в рукаве осталась только парочка.
Нервы заставляют мое сердце бешено колотиться, а оно разносит кровь по всему моему телу, и адреналин бежит, бежит, бежит по моим венам. Я пристально смотрю в упор на него, на Адониса, сидящего рядом со мной. Сделай это. Сделай это. Все прекрасное, что в нем есть, задевает меня за живое… его голос, история его жизни, его чувствительность, которую он так усиленно пытается спрятать от посторонних глаз. Все это. И я хочу его. Хочу его целиком.
– Все это время ты был со мной таким джентльменом, – все-таки решаю начать я, прежде чем кончится мой запал, – и вынуждена признаться, от этого меня очень тянет к тебе. В тебе есть что-то очень сексуальное. Ты прекрасен. И я хочу быть ближе к тебе, Дэр. Я хочу этого больше всего на свете.