Он кивает так, словно я должна сама знать об этом, будто это само собой разумеется, но у меня складывается ощущение, что даже такое простое движение приносит ему нестерпимую боль. Ему совсем не хочется возвращаться туда, в Уитли, но он готов поступиться своими принципами ради меня. Я ясно вижу это.
– Твой папа хочет, чтобы ты поехала, – добавляет он, – ты можешь сделать это хотя бы ради него?
Зачем моему отцу нужно, чтобы я поехала в Англию?
Ничто не имеет смысла.
Такова история всей моей жизни.
Меня сковывает ощущение страха и паники, оно так сильно сжимает меня в своих тисках, что я готова в любую секунду упасть на колени без сил. Я знаю только… что если я не найду там всех ответов, я лишусь своего разума и закончу прямо как Финн. И мне снова придется начать все сначала, с нуля, с точки отсчета.
Все ответы в Уитли.
Я выдыхаю, только сейчас осознавая, что все это время я стояла, задержав дыхание.
– Хорошо. Я поеду. Но только в том случае, если Финн отправится туда вместе со мной.
Дэр мгновенно соглашается:
– Конечно! Это же очевидно! Ведь он тоже нуждается в моей помощи.
Очевидно.
Глава 22
– Мы живем неподалеку от Хастингса, это рядом с Сассексом, – рассказывает мне Дэр, после того как мы приземляемся в Хитроу и отправляемся в путь, двигаясь в комфортном автомобиле по землям Англии.
Он рассказывает о своей родной стране так, как будто я знаю о ней хоть что-то. Мне остается только понимающе кивать, потому что теперь большая часть из тех вещей, которые мы говорим друг другу, – это ложь и притворство. Мы движемся вперед.
Спустя тридцать минут машина продолжает скользить по гладкой дорожной ленте, но, по крайней мере, я уже начинаю различать крышу какого-то здания вдалеке: заостренные башенки прорываются к небу сквозь кроны деревьев.
Дэр задремал, но затем открывает глаза, выходя из легкой дремоты, и тогда я убеждаюсь в том, что мы почти на месте. Финн все еще спит, поэтому я слегка касаюсь его плеча: просыпаясь, он потирает глаза.
Я вытягиваю шею вперед, чтобы получше разглядеть пейзаж за окном. И когда это наконец удается, увиденное потрясает меня до глубины души, а дыхание буквально застывает у меня на губах.
Это просто не может быть домом моей семьи.
Он огромный, просто гигантский и в то же время жутковатый.
Это старинный каменный особняк, и он потрясает своим великолепием.
Высокая каменная стена простирается в обе стороны так далеко, насколько хватает моих глаз, опоясывая всю территорию поместья, словно гигантское одеяло. Она такая большая, такая тяжеловесная, что на мгновение я задаюсь вопросом, служит ли она для того, чтобы чужие люди не могли попасть вовнутрь или же… чтобы живущие внутри не могли выбраться наружу?
Довольно глупо всерьез размышлять о подобном, я знаю.
Когда мы сворачиваем с дороги, впереди начинают маячить резные чугунные ворота, которые как по волшебству распахиваются перед нашей машиной, будто их подтолкнула невидимая рука. Дымчатые облака тумана поднимаются клубами над землей и просачиваются сквозь ветви деревьев, скрывая то, что находится за воротами.
Несмотря на то что пейзаж на территории поместья преимущественно окрашен в пестро-зеленые оттенки, в воздухе витает что-то очень тяжелое, нечто мрачное. И это связано не только с постоянным дождем, не только с нависшими облаками.
Здесь есть нечто неосязаемое, но весьма ощутимое.
Странный ужас наполняет меня изнутри, когда машина проезжает через ворота на территорию поместья, направляясь к той части, которая до сих пор оставалась невидимой. И несмотря на то что эта самая «скрытая часть» – это всего лишь дом, я думаю, что на самом деле там таится гораздо больше, чем следовало ожидать: нечто подавляющее своим величием.
Пока же я могу разглядеть лишь его маленькие кусочки, выглядывающие на меня время от времени из-за ветвей. Пока мы движемся по дороге, но каждый такой кусочек, даже самый крошечный, заставляет меня замереть на месте.
Крутая крыша, покрытая темной черепицей.
Колонны, башенки и бесконечные болота.
Капли дождя стекают с деревьев, они падают на крышу нашего автомобиля, на дорогу перед нами, и от этого все вокруг сияет каким-то загадочным приглушенным светом.
Здесь сыро и серо, и единственное слово, которое бесконечно вертится у меня в голове, – «готика».