Когда я открываю их, я одна.
Я бреду по Уитли меж окутанных туманом болот, вдыхая влажный утренний воздух, и что-то тянет меня, тянет меня, тянет меня к усыпальнице.
Я открываю дверь, и меня окутывает запах затхлости, тьма и… я вижу имя Дэра.
Написанное на стене.
Адэр Филипп Дюбрэй.
Вокруг разбросаны цветы, и в комнате я не одна.
У захоронения стоит женщина в капюшоне, она плачет, прижавшись лбом к камню.
Она поворачивается ко мне, и я вижу ее черные глаза. Глядя на меня, она всхлипывает.
– Это сделала ты, – говорит она, – ты убила его. Это должна была быть я. На его месте должна была быть я.
В усыпальницу заходит Сабина и берет Оливию за плечи, провожая ее к дверям. Однако она все же бросает на меня прощальный взгляд через плечо: на ее лице растягивается ужасающая улыбка от одного уха до другого. К моему горлу подкатывают рыдания.
Я всхлипываю над могилой Дэра, потому что, даже несмотря на то что он все знал, несмотря на то что был готов поставить на карту жизнь Финна, он оказался такой же пешкой в этой игре, как и я. И я люблю его, люблю его.
В мавзолее становится темно, и я плачу до тех пор, пока у меня не иссякают силы, пока у меня не заканчиваются слезы, пока все мое тело не становится безвольной и мягкой субстанцией.
А затем я засыпаю, и забытье забирает меня в свои объятия. Голова идет кругом, кругом, и когда я наконец открываю глаза, мои воспоминания снова испаряются. Что-то изменилось. Изменилось все.
Я смотрю на Сабину.
Мы находимся в ее таинственной комнате, и я уже была здесь, уже была здесь.
Она усаживает меня в кресло, берет за руки и пристально заглядывает в мои глаза.
– Финн жив, – медленно произношу я, и эти слова, эти слова, эти слова…
Я уже говорила их когда-то.
Когда-то я уже была здесь.
Я пытаюсь зацепиться за эти факты всеми силами, а старуха покачивает головой.
– Но он уже умирал.
Она опять кивает, и следующие слова выливаются из меня неосознанно, словно я просто играю роль в пьесе.
– Тот парень в капюшоне, которого я все время вижу… всю мою жизнь… все это время это был брат Дэра.
Слова.
Слова.
Я уже была здесь.
Я помню. Я помню.
Я вспоминаю, что случилось в комнате Сабины, ее роль, которую она во всем этом сыграла, то, как она натягивала веревочки, чтобы получить полный контроль над Дэром, и о том, что все, чем она обеспокоена, – это исполнение древнего цыганского пророчества, по которому Финн должен умереть, а я – предать его, просто позволить этому случиться.
В дверь врывается Дэр, и я знала, что это случится, за несколько секунд до этого. Он снова жив.
Он жив.
– Уходим отсюда, Калла, – зовет он меня, и на этот раз я пойду с ним.
Я вижу вину в его глазах и печать стыда на его сердце, но это уже неважно. Все равно я иду вместе с ним. Потому что он пешка, и я тоже – пусть же лучше мы будем пешками вместе.
Он тянет меня к выходу, но Сабина цепляется за меня своими когтистыми пальцами, и ее глаза, ее глаза: они прожигают меня насквозь.
– Вы не можете просто сбежать! – властно произносит она, делая выпад вперед. – Смерть предрешена. Жребий брошен. Ты должна знать об этом, дитя. Твой брат должен был умереть уже давно. Появившись на свет, ты должна была выполнить здесь свою миссию, потому что ты наследница Иуды. Ты должна была принести своего брата в жертву, предать его. Но ты не сделала этого. Снова и снова ты предавала саму Вселенную вместо своего брата, ты спасала его. Смерть хочет забрать твоего брата, и ты не сможешь помешать этому.
Дэр утягивает меня прочь по коридорам, сквозь мрак и тьму, и я чувствую тепло его руки. Мне так страшно!
– Мы пропали! – почти плачу я, потому что сейчас мне это кажется единственной возможной правдой.
– Нет, не пропали, – спорит он. – Я умру за тебя, Калла. Я готов.
Мое сердце падает в самые пятки от одной только мысли об этом.
– Я не могу снова остаться без тебя, – говорю я, и это действительно так.
Но это такая же правда, как и то, что я не смогу жить без Финна. А как говорит Сабина, кто-то из нас должен умереть, а Финн должен был погибнуть уже давно.
– Смерть предрешена, – добавляю я, и мои собственные слова кажутся лишенными всякой надежды.
Так и есть.
Глава 29
– Не понимаю, как это происходит, – говорю я, когда мы рука об руку проносимся через Уитли, по его длинным коридорам, через огромные комнаты.
– Никто не знает, – произносит Дэр, и мы вдвоем врываемся в комнату Финна. – Традиции румынских цыган очень таинственны. Но твоя мать все знала. Несмотря на то что ты изменяла все раз за разом, она знала обо всем с самого начала, и она пыталась повернуть судьбу иначе, сбежав в Америку. Но это не сработало. У судьбы были свои планы.