— Да, у меня все хорошо, — прошептал я самому себе, и с большим трудом встретился глазами со своим отражением. Крик застрял в моей глотке, раздув лёгкие до предела.
На меня должны были смотреть те же голодные глаза с фотографии в лесу, но вместо них зияли две пустые глазницы. Мои глаза неимоверно чесались, и я был не в силах даже моргнуть, заворожено наблюдая, как черные дыры медленно проваливались в глубь черепа. Что-то кольнуло внутренний угол глаза, и через пелену слез я увидел черные точки. Они увеличивались в размере, преодолевая темный туннель глазниц, и несли с собой невероятную боль, раздирающую голову изнутри. Задыхаясь, я слепо схватился за край раковины, содрав ногти, с запозданием осознавая происходящее.
Ветки деревьев, прорвав заднюю стенку орбиты, стремительно прорастали сквозь глазницы, сдвигая кости лица и деформируя его до неузнаваемости. Я наконец-то закричал, и вопль мой быстро перерос в безумный вой, от которого заломило уши. Я орал и орал, пока не сорвал голос, лишившись последнего органа чувств.
Темнота.
Мир сузился до размеров черной воронки зрачка.
Я ослеп. Но запахи остались.
Раковина пахла водой, кремом для кожи и волосками, забившими сливное отверстие. Тонкий запах металла - бритва, которую я уронил. А сладкий аромат свежего мяса, должно быть, был беконом, оставшимся от завтрака Лины. Каждый физический предмет отбрасывал тень своего запаха, и мне не требовались глаза, чтобы безошибочно различать их.
"Я научу тебя, как пить луну и свежевать солнце. Как пожирать самого себя..."
Слюна загустела во рту. Задул ветер, пахнущий дождём. Для меня вновь наступила ночь.
Я выпрямился и медленно подошёл к двери. Со щелчком открылся замок. В моей слепоте все тени были отталкивающе-плоские, и только одна отличалась. Она издавала равномерный стучащий звук, от которого у меня кололо десны. Послушав его пару минут, я догадался - это же кухонные часы!
Тук, тук. Тук, тук. Тук, тук.
Каждое движение стрелок становилось каплей воды, падающей мне на голову через равномерные промежутки времени. Каждая секунда отправлялась в вечность с частицей моего разума. Это необходимо прекратить, пока я окончательно не сошел с ума.
Я прокрался по коридору и проскользнул в кухню. Часы заволновались, словно чуяли мою ненависть, как олень чует волка, затаившегося в чаще леса.
Тук, тук, тук, тук. Тук, тук, тук, тук!
Вспышка злорадства кометой пронеслась в голове, и я облизнул губы. Запах страха, осевший на кончике языка, воздушно-сладким воздухом наполнил лёгкие, и мне стало легче.
ТУК, ТУК! ТУК, ТУ....
Я сорвал часы со стены с такой силой, что хрустнула деревянная основа, и бросил их на пол.
Тишина.
Мое сознание освободилось, и я испустил радостный вой. На душе потеплело, и мне захотелось обрадовать Лину, сообщить ей, что все-таки пикнику быть! Где же она? Я не чуял ее запаха, только соблазнительный аромат бекона. Наверное, она вышла покурить. Что же, пока я жду ее, можно и перекусить.
Усевшись за стол, я запустил зубы в сочное мясо. Лина всегда замечательно готовила. Она вообще была прекрасной женщиной. Как мог я так эгоистично принимать ее заботу как должное? Надо будет поблагодарить ее. Нет, лучше сказать, что я люблю ее.
"Ты уже сказал, Люпус. И сделал это лучшим способом из всех возможных."
Проглотив последний кусочек, я повернул голову, пытаясь учуять обладателя голоса, но он даже сейчас оставался в моем слепом пятне.
— О чем ты говоришь?
"А ты посмотри сам. Человеческими глазами."
Я удивлённо моргнул. Перед глазами забрезжил свет. Начали появляться бледные пятна, которые постепенно складывались в очертания кухни. Зрение возвращалось. Электрический свет желтел, предметы обретали четкость. Но что-то было не так. Что-то большое и тёмное лежало поперек стола, и стекало красными каплями по скатерти на пол. Но самое ужасное - часы по-прежнему висели на стене.
— Что за...
Я потер глаза руками. К горлу подступила тошнота. Перед внутренним взором возникла картинка двух тарелок на столе. На завтрак Лина пожарила нам яйца и приготовила тосты. Яйца имели пресный вкус, это я помнил точно, но...
...Но никакого бекона не было.
Очень медленно я отнял ладони от лица. Ветер из приоткрытого окна раздул голубые занавески, которые нам подарила мама Лины, и яркое воскресное солнце бритвой резануло по моим глазам, навечно запечатлев в памяти увиденное зрелище.
На столе, раскинув руки в стороны, лежала Лина. Испуганные закатившееся глаза, рубиновая кровь на разбитом виске и округлая дыра в животе.
Я сжал зубы, скрипнув клыками, закупоривая боль внутри себя в надежде разорвать свой проклятый желудок. Тот, кто всегда был рядом со мной, заговорил вновь.
"Помнишь, я предлагал тебе остаться? Надо было соглашаться".