Люсьен часто переходил с места на место. Он позволил себе эту вольность, так как видел, что все сильно заняты распространившейся вестью об устройстве под Люневилем кавалерийского лагеря. Неожиданная новость заставила присутствующих позабыть о Люсьене и о внимании, которое оказывала ему в тот вечер г-жа д'Окенкур. Он, в свою очередь, тоже позабыл обо всех окружающих. Он только изредка вспоминал о них, опасаясь их любопытных взглядов. Он сгорал от желания подойти к столу с карикатурами, но считал, что с его стороны это было бы непростительно, так как свидетельствовало бы о недостатке гордости. «Быть может, о недостатке уважения к госпоже де Шастеле, — с горечью прибавил он, — она избегает видеть меня у себя, я же злоупотребляю моим пребыванием в одной гостиной с нею, навязывая ей мое общество».
Несмотря на эти размышления, остававшиеся без ответа, через несколько минут Люсьен очутился так близко около стола, над которым склонилась г-жа де Шастеле, что, не заговори он с ней, все обратили бы на это внимание. «Это могло бы вызвать досаду, — подумал Люсьен, — а этого как раз не нужно».
Он сильно покраснел. Бедный юноша в этот момент недостаточно был уверен в своем знании правил приличия: они выскочили у него из головы, он забыл о них.
Госпожа де Шастеле, откладывая одну карикатуру, с тем чтобы взять другую, подняла немного глаза и заметила этот румянец; смущение Люсьена подействовало на нее. Г-жа д'Окенкур издали отлично видела все происходившее у зеленого стола, и подробности забавной истории, которою в этот момент старался развлечь ее г-н д'Антен, казались ей бесконечными.
Люсьен отважился поднять взор на г-жу де Шастеле, но он боялся встретиться с ее глазами, так как это заставило бы его немедленно говорить. Г-жа де Шастеле рассматривала гравюру, но вид у нее был высокомерный и почти гневный. Дело в том, что у бедной женщины вдруг мелькнула нелепая мысль взять руку Люсьена, которою он опирался на стол, держа в другой гравюру, и поднести ее к своим губам. Она пришла в ужас от этой мысли и рассердилась на самое себя.
«И я иногда смею свысока осуждать госпожу д'Окенкур! — подумала она. — Еще в эту самую минуту я осмеливалась презирать ее! Я уверена, что за целый вечер она не испытала такого позорного желания. Боже мой! Как такой ужас мог прийти мне в голову?»
«Надо с этим покончить, — подумал Люсьен, отчасти оскорбленный этим надменным видом, — и больше об этом не думать».
— Как, сударыня, неужели я так несчастен, что вновь вызвал ваше неудовольствие? Если это так, я удалюсь сию же минуту.
Она подняла взор и не могла удержаться от того, чтобы не улыбнуться ему с бесконечной нежностью.
— Нет, сударь, — ответила она, когда оказалась в силах говорить, — я рассердилась на самое себя за одну глупую мысль, которая пришла мне в голову.
«Боже, в какую историю я себя запутываю! Недостает только, чтобы я призналась ему!» Она так покраснела, что г-жа д'Окенкур, не спускавшая с них глаз, подумала: «Вот они и помирились, они теперь в ладу друг с другом больше, чем когда-либо; право же, если бы они смели, они бросились бы друг другу в объятия».
Люсьен хотел удалиться. Г-жа де Шастеле заметила это.
— Останьтесь около меня, — сказала она, — но говорить с вами я сейчас не могу.
И глаза ее наполнились слезами. Она низко наклонилась и принялась внимательно рассматривать гравюру. «Ах, вот мы и расплакались!» — подумала г-жа д Окенкур.
Пораженный Люсьен думал: «Что это, любовь? Ненависть? Во всяком случае, это не безразличие. Еще одним основанием больше, чтобы все выяснить и покончить с этим».
— Вы меня так пугаете, что я не смею вам отвечать, — промолвил он с крайне взволнованным видом.
— А что вы могли бы мне сказать? — надменно спросила она.
— Что вы меня любите, мой ангел. Признайтесь мне, и я никогда не злоупотреблю этим.
Госпожа де Шастеле уже готова была сказать: «Да, но сжальтесь надо мною», — но быстро подошедшая г-жа д'Окенкур задела стол своим платьем из жесткой шуршащей английской материи, и только благодаря этому г-жа де Шастеле заметила ее присутствие. Случись это одной десятой секунды позже — и она ответила бы Люсьену при г-же д'Окенкур.
«Боже мой, что за ужас, — подумала она, — и на какой позор обречена я сегодня вечером! Если я подниму глаза, госпожа д'Окенкур, он сам, все увидят, что я люблю его. Ах, как неосторожно поступила я, приехав сегодня сюда! Мне остается только одно: даже если мне суждено погибнуть на этом месте, я здесь остаяусь, не двигаясь и не произнося ни слова. Быть может, таким образом мне удастся не сделать ничего такого, за что потом я должна буду краснеть».