И, пока Люсьен переписывал, он добавил:
— Я не предлагаю вам министерского кабриолета — и не без причины. Наймите кабриолет под воротами напротив, заплатите сразу шесть франков и, бога ради, разыщите вашего отца до закрытия биржи. Она закрывается, как вам известно, в половине четвертого…
Люсьен, со шляпой в руке направляясь к выходу, смотрел на министра, запыхавшегося и говорившего с трудом. Когда г-н де Вез вошел к нему в кабинет, Люсьен решил, что графа сместили с должности, но, услыхав про телеграмму, он сообразил, в чем дело.
Министр поспешно удалился, затем вернулся и властным тоном произнес:
— Вы мне возвратите, сударь, обе только что снятые вами копии и дадите клятву, что покажете их только вашему отцу.
Сказав это, он снова торопливо вышел.
«Какой грубый и смешной тон! — подумал Люсьен. — Этот оскорбительный тон способен лишь навести на мысль о мести, отнюдь не трудной в данном случае».
«Вот и подтвердились все мои подозрения, — думал Люсьен, мчась в кабриолете. — Его сиятельство играет на бирже без промаха… А я являюсь настоящим соучастником в его мошенничестве».
Люсьену долго не удавалось разыскать отца; наконец, так как стоял приятный морозец и солнце еще не зашло, у него явилась мысль поискать г-на Левена на бульваре; действительно, он стоял на бульваре перед витриной и разглядывал огромную рыбу, выставленную на углу улицы Шуазель.
Господин Левен встретил сына довольно неприветливо и наотрез отказался сесть в наемный кабриолет.
— К черту его, на нем можно сломать себе шею! Пускай все биржи на свете закроются до моего приезда, я сяду только в свою коляску.
Люсьен побежал за коляской, ожидавшей г-на Левена на углу улицы Мира. Наконец без четверти четыре, когда биржа уже закрывалась, г-н Левен появился там.
Он вернулся домой только в шесть.
— Ступай к своему министру, передай ему эту записку и будь готов к тому, что он плохо примет тебя.
«Что ж, будь он трижды министром, я ему спуску не дам», — решил Люсьен, сильно задетый тем, что ему приходится принимать участие в мошеннической проделке. Он застал министра в обществе двадцати генералов. «Это лишнее основание не давать ему спуску», — подумал он. Лакей только что доложил, что обед подан. Маршал N. уже предлагал руку г-же де Вез. Министр разглагольствовал о чем-то, стоя посреди гостиной, но, увидав Люсьена, не докончил фразы. Он выскочил из комнаты, сделав Люсьену знак следовать за ним. Очутившись у себя в кабинете, он запер дверь на ключ и лишь после этого устремился к записке. Он чуть не сошел с ума от радости и, порывисто обхватив Люсьена своими длинными руками, несколько раз сжал его в объятиях.
Люсьен, стоя в черном сюртуке, застегнутом на все пуговицы, с отвращением смотрел на министра. «Вот вор, — думал он, — вор за работой! В минуты радости, так же как и в минуты тревоги, у него жесты лакея». Министр позабыл о своем обеде; это была его первая биржевая операция, и он был вне себя от восторга, заработав несколько тысяч франков. Забавнее всего было то, что он как бы гордился этим; он сознавал себя министром во всем значении слова.
— Это бесподобно, мой друг, — сказал он Люсьену, возвращаясь с ним в столовую. — Впрочем, посмотрим, что завтра даст перепродажа.
Все уже сидели за столом, но из уважения к его сиятельству никто не решался приступить к еде. Бедная г-жа де Вез покраснела и не могла скрыть своей тревоги. Двадцать пять человек гостей сидели молча и, хотя сознавали, что следует о чем-нибудь заговорить, не находили подходящих слов и сохраняли глупейшее выражение лица во время вынужденного молчания, прерываемого робкими, едва внятными фразами, г-жи де Вез, предлагавшей тарелку супа своему соседу, маршалу, причем ужимки, с которыми он отказывался, были центром самого комического внимания всех присутствующих. Министр был так взволнован, что утратил свою обычную, прославленную газетами уверенность; с растерянным видом усаживаясь за стол, он пробормотал несколько слов:
— Депеша из Тюильри…
Суп совершенно простыл, и всем было не по себе. Молчание было настолько полным и гости до такой степени чувствовали себя неловко, что Люсьену удалось расслышать, как полковник, сидевший рядом с ним, сказал соседу:
— Он сильно смущен… Уж не прогнали ли его?
— На его лице явно написана радость, — тем же тоном ответил седой старик генерал.
Вечером в Опере Люсьена неотступно преследовала скорбная мысль: