— Разве привычку переделаешь? Будь это возможно, сколько воров, накравших по два миллиона, стали бы порядочными людьми!
— Этот Ганден утверждает, будто генерал заткнул ему рот полутора тысячами луидоров… Итак, дорогой друг, мне нужно к восьми часам иметь в перебеленном виде мой доклад с вашей критикой. Все это должно лежать к восьми часам в моем портфеле. Но, прошу вас, критикуйте беспощадно. Если бы мы могли надеяться, что ваш отец не извлечет эпиграммы из сокровищ Казбы, я ничего не пожалел бы, чтобы только узнать его мнение по этому вопросу.
Люсьен перелистывал черновые записи министра, занимавшие двенадцать страниц.
— Ни за что на свете отец не стал бы читать такого длинного доклада, да еще требующего сверки с документами.
Люсьен нашел, что вопрос этот, по меньшей мере, так же труден, как вопрос о происхождении литургии. В половине восьмого он отослал министру свое заключение, не менее длинное, чем доклад министра, и копию самого доклада. Мать всеми способами старалась затянуть обед, благодаря чему к приходу Люсьена еще не встали из-за стола.
— Что привело тебя так поздно? — спросил г-н Левен.
— Любовь к матери, — ответила г-жа Левен. — Конечно, ему было бы удобнее пойти в ресторан. Чем могу я доказать тебе свою признательность? — обратилась она к сыну.
— Попросите отца высказать мне свое мнение о небольшом сочиненьице, которое у меня с собой, в кармане…
Разговор об Алжире, о Казбе, о сорока восьми миллионах и тринадцатимиллионных кражах затянулся до половины десятого.
— А как же госпожа Гранде?
— Я о ней совсем забыл.
ГЛАВА СОРОК ВОСЬМАЯ
В этот день Люсьен вел себя как деловой человек: он поспешил к г-же Гранде, как поспешил бы к себе на службу, чтобы ускорить задержавшееся дело. Он быстро миновал двор, поднялся по лестнице, прошел через переднюю, улыбаясь при мысли о легкости предстоявшей ему задачи. Ему это доставляло такое же удовольствие, какое он испытывал, найдя нужную бумагу, куда-то запропастившуюся, как раз когда ее искали, чтобы присоединить к докладу королю.
Он застал г-жу Гранде окруженною ее обычными поклонниками, и презрение к ним сразу погасило на его лице юношескую улыбку. Эти господа заняты были спором: некий г-н Грелен, который за взятку в двенадцать тысяч франков, полученную кузиной любовницы графа де Веза, был назначен непременным докладчиком счетной палаты, допытывался у г-на Беранвиля, владельца угловой бакалейной лавки и поставщика генерального штаба национальной гвардии, посмеет ли он вызвать недовольство такой хорошей клиентуры, проголосовав в пользу кандидата своей газеты. Один из присутствующих, бывший до 1830 года иезуитом, а теперь гренадерский сублейтенант, награжденный орденом, за минуту перед тем заявил, что один из приказчиков Беранвиля выписывает «National», чего он, конечно, никогда не позволил бы себе, если бы его патрон относился с должным отвращением к этому гнусному республиканскому листку, подрывающему государственные устои. После каждого слова все больше меркла в глазах Люсьена красота г-жи Гранде. В довершение несчастья она энергично вмешивалась в этот спор, который был бы вполне уместен в каморке швейцара. Она высказалась за то, чтобы бакалейщику косвенно пригрозил смещением с должности барабанщик гренадерской роты, с которым она была хорошо знакома.
«Вместо того чтобы пользоваться как следует своим положением, эти люди занимаются взаимным запугиванием, как мои приятели — дворяне Нанси; и к тому же меня от них тошнит». На лице Люсьена и в помине не было той юношеской улыбки, с которой он вошел в эту великолепную гостиную, превращавшуюся у него на глазах в грязную каморку швейцара. «Разумеется, болтовня моих девиц из Оперы не так гнусна, как здешние разговоры. Какое забавное время! Эти столь храбрые французы, как только разбогатеют, начинают испытывать страх. Но, пожалуй, представители умеренных взглядов полны такого душевного благородства, что не способны сохранять спокойствие, пока в мире существует хоть какая-нибудь опасность».
Он перестал прислушиваться к их беседе и лишь тогда заметил, что г-жа Гранде приняла его очень холодно; это позабавило его. «А я предполагал, — мысленно усмехнулся он, — что я буду у нее в фаворе, по крайней мере, недели две. Для этой взбалмошной женщины две недели — слишком долгий срок: ее затея уже наскучила ей».