Председатель суда Дони велел доложить о себе. Это был худощавый человек с угловатыми чертами лица, с красивыми черными глазами и седыми, реденькими, волосами, с совершенно белыми бакенбардами, носивший огромные золотые пряжки на туфлях. Он был бы недурен собою, если бы не улыбался беспрестанно с видом наигранной откровенности. Это самая раздражающая разновидность фальши, но Люсьен держал себя в руках. «Недаром же я нахожусь в Нормандии, — подумал он. — Можно биться об заклад, что отец этого человека был простой крестьянин».
— Господин председатель, — обратился к нему Люсьен, — я хотел бы прежде всего познакомить вас с моими инструкциями.
Люсьен заговорил о своих близких отношениях с министром, о миллионах отца, а потом, по совету генерала, позволил председателю суда три четверти часа болтать без умолку. «Все равно, — подумал Люсьен, — мне нечего делать сегодня вечером».
После того как председатель совсем утомился и пятью-шестью различными способами успел намекнуть о своих неоспоримых правах на орден, указав, что правительство наносит ущерб самому себе, а не ему, председателю суда, не давая ему награды, которую получили молодые помощники прокурора с трехлетним стажем, и т. д., и т. д., Люсьен заговорил, в свою очередь:
— Министерству известно все, и ваши права не вызывают никаких сомнений. Мне необходимо, чтобы вы завтра познакомили меня с вашим дядей, аббатом Дони Дисжонвалем. Я хочу, чтобы господин Дони Дисжонваль устроил мне встречу с господином Леканю.
Выслушав это странное заявление, председатель суда сильно побледнел. «Его щеки стали почти одного цвета с бакенбардами», — подумал Люсьен.
— Надо вам сказать, — продолжал он, — что я получил приказ щедро вознаграждать друзей правительства за тот или иной ущерб, который они могут понести в связи с моими поручениями. Но время не терпит. Я заплатил бы сто луидоров за то, чтобы повидать господина Леканю на час раньше.
«Швыряя деньгами, — думал Люсьен, — я внушу этому человеку высокое представление о степени доверия, какой меня удостаивает его сиятельство, господин министр».
Мы пропускаем здесь страниц двадцать, уклоняясь от дословного изложения всего разговора, и избавляем читателя от описания ужимок провинциального судьи, домогающегося ордена. Мы не берем на себя смелости изобразить чувство, которое вызвали в Люсьене уверения председателя в его усердии и преданности правительству. Нравственное отвращение перешло у Люсьена в ощущение почти физической тошноты. «Несчастная Франция! — думал он. — Я не предполагал, что судьи так низко пали. Этот человек нисколько не насилует себя. Какая самоуверенность у этого мошенника! Он способен на что угодно».
Внезапно Люсьена озарила блестящая мысль. Он заявил председателю:
— За последнее время ваш суд дал возможность анархистам и республиканцам выйти оправданными из всех возбужденных против них дел…
— Увы! Мне это слишком хорошо известно, — ответил самым жалостным тоном председатель, причем на глазах у него едва не выступили слезы. — Его превосходительство господин министр юстиции писал мне об этом, упрекая меня.
Люсьен вздрогнул. «Боже великий! — мысленно произнес он, глубоко вздохнув, с видом человека, впавшего в отчаяние. — Надо подать в отставку, отказаться от всякой службы и отправиться путешествовать в Америку. Ах, это путешествие будет эпохой в моей жизни! То, что я вижу здесь, способно толкнуть меня на этот решительный шаг в гораздо большей степени, чем возгласы презрения и обида, нанесенная мне в Блуа».
Люсьен, целиком погрузившийся в эти мысли, вдруг заметил, что председатель Дони вот уже пять минут как говорит, а он, Люсьен, совсем не слушает его. Он стал прислушиваться к объяснениям достойного судебного деятеля, но на первых порах не понял ни слова.
Председатель суда с нескончаемыми подробностями, из которых ни одна не производила правдивого впечатления, рассказывал о мерах, принятых им для того, чтобы анархисты проиграли свой процесс. Он жаловался на суд. По его словам, присяжные заседатели — люди отвратительные, а самый институт присяжных — английское учреждение, от которого следует избавиться, и чем скорее, тем лучше. «Это профессиональная зависть», — подумал Люсьен.