Люсьен, смело расхаживавший в этот день всюду, не подвергся никаким оскорблениям; он заметил, что толпа сознавала свою мощь. Никакою силой нельзя было воздействовать на этих людей, разве только расстреливая их картечью.
«Вот он, поистине самодержавный народ», — подумал он.
Время от времени он возвращался на свой наблюдательный пункт. Капитан Меньер был того мнения, что в этот день никто не получит большинства голосов.
В четыре часа прибыла телеграмма на имя префекта с приказанием передать голоса, бывшие в его распоряжении, легитимисту, которого ему укажут генерал Фари и Левен. Префект ничего не сообщил об этом ни генералу, ни Люсьену. В четверть пятого Люсьен получил телеграмму-депешу такого же содержания. Кофф воскликнул по этому поводу:
— Поменьше денег бы, но если бы пораньше!
Генерал пришел в восторг от цитаты и попросил повторить ее.
В эту минуту их оглушили громкие крики.
— Что это? Радость или возмущение? — воскликнул генерал, подбегая к окну.
— Это радость, — констатировал он со вздохом, — мы провалились.
В самом деле, агент, разорванное платье которого свидетельствовало о том, с каким трудом пробрался он через толпу, принес бюллетень с результатами баллотировки:
Участвовало в голосовании — 948
Большинство — 475
Господин Меробер — 475
Гонен, кандидат префекта — 401
де Кремье — 61
Господин Соваж, республиканец, желающий закалить характер французов драконовскими законами — 9
Голоса, признанные недействительными — 2
Вечером весь город был иллюминован.
— Но где же окна четырехсот одного сторонника префекта? — спросил у Коффа Люсьен.
В ответ раздался оглушительный звон разбиваемых стекол. Это были окна председателя суда Дони д'Анжеля.
На следующий день Люсьен проснулся в одиннадцать часов утра и один пошел прогуляться по городу. Странная мысль целиком завладела его умом.
«Что подумала бы госпожа де Шастеле, если бы я рассказал ей о своем поведении?»
Не меньше часу прошло, пока он нашел ответ на этот вопрос, и час этот был для него сладок.
«Почему бы мне не написать ей?» — подумал Люсьен. И мысль об этом целую неделю не давала ему покоя.
Подъезжая к Парижу, он случайно вспомнил улицу, на которой жила г-жа Гранде, а затем и ее самое. Он расхохотался.
— Что с вами? — спросил Кофф.
— Ничего. Я чуть было не забыл имени одной красивой дамы, к которой пылаю великой страстью.
— Я полагал, что вы думаете о приеме, который окажет вам наш министр.
— Черт бы его побрал! Он примет меня холодно, спросит, сколько я издержал, и найдет, что это обошлось слишком дорого.
— Все зависит от того, какое донесение о вашей деятельности представят ему его шпионы. Ваше поведение было невероятно опрометчиво, вы отдали слишком большую дань тому безумию первой молодости, которое называется рвением.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ
Люсьен почти угадал.
Граф де Вез принял его с обычной своей вежливостью, но не задал ему ни одного вопроса насчет выборов и не поздравил его с благополучным возвращением; он обошелся с ним так, словно виделся с ним накануне. «Он научился теперь тонкому обращению: с тех пор как он стал министром, он встречается во дворце с людьми хорошего тона». Но после этой мимолетной вспышки рассудительности Люсьен снова стал жертвой своей глупой любви к добру, по крайней мере в мелочах. Несколькими фразами он резюмировал свои полезные наблюдения во время поездки, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не рассказать министру обо всем том дурном, что он видел и что так легко было исправить. У него не было ни малейшего тщеславия, он знал, какой судья г-н де Вез во всем, что так или иначе требует логического и ясного изложения. Движимый этой дурацкой любовью к добру, едва ли извинительной в человеке, отец которого разъезжает в собственной карете, Люсьен пожелал устранить три-четыре злоупотребления, в которых министр нисколько не был заинтересован. Люсьен, однако, был слишком искушен, чтобы не испытать смертельного страха при мысли о том, что стремление к добру может заставить его переступить границы, которые министр своим тоном, по-видимому, наметил для их взаимных отношений.