Мы опускаем бесчисленные подробности, мы умалчиваем обо всех заботах, которых ему стоило сплотить эту паству верных родом из Периге, Оверни и т. п. Он не хотел, чтобы их у него отбили, и иногда даже отправлялся кое с кем из них на поиски меблированной комнаты или шел торговаться с портными, которые продают в пассаже готовые брюки. Если бы у него хватило смелости, он поселил бы их у себя, как он уже взял на себя почти целиком их питание.
В результате ежедневных хлопот, занимавших, однако, его своей новизной, г-н Левен скоро собрал двадцать девять голосов. После этого он принял решение не приглашать к обеду никого из депутатов, не входивших в число этих двадцати девяти, и почти каждый раз после заседания привозил из палаты берлину, переполненную своими друзьями. Один журналист, его приятель, притворившись, будто нападает на него, объявил в газете о существовании «Южного Легиона» в составе двадцати девяти голосов. «Но содержит ли министр на свой счет эту новую клику Пие?» — задавал себе вопрос журналист.
Накануне того дня, когда «Южный Легион» вторично получил возможность проявить себя — заявить о своем существовании, как говорил г-н Левен, — после обеда г-н Левен заставил своих депутатов обсудить завтрашний вопрос. Верные своему инстинкту, девятнадцать человек из двадцати девяти присутствовавших голосовали за явную нелепость. На следующий день г-н Левен взошел на трибуну, и палата большинством восьми голосов высказалась за нелепое разрешение вопроса. На другой день — новые выпады против «Южного Легиона».
Тщетно уже месяц заклинал г-н Левен своих соратников взять слово; никто из них не решался, да и, по правде говоря, не был в состоянии. У г-на Левена были друзья в министерстве финансов; при их содействии он распределил среди своих двадцати девяти приверженцев одно место начальника почты в лангедокской деревне и два места сидельцев табачных лавок.
Три дня спустя он попробовал, по-видимому, из-за недостатка времени, не поставить на обсуждение вопрос, в котором один из министров был лично заинтересован. Министр приезжает в палату в парадном мундире, сияющий, уверенный в победе, идет пожать руки наиболее видным друзьям, принимает других на своей скамье и, обернувшись к скамьям своих сторонников, скользит по ним ласковым взглядом. Появляется докладчик и высказывается в пользу министра.
Докладчика сменяет и поддерживает неистовый представитель умеренных; палате скучно, и она готова утвердить доклад подавляющим большинством. Депутаты, друзья г-на Левена, поглядывают на своего предводителя, сидящего рядом с министром, не зная, что думать.
Господин Левен поднимается на трибуну, не связанный в своем мнении ничем; несмотря на его слабый голос, его слушают с благоговейным вниманием. Правда, уже в самом начале своей речи ему удалось три-четыре раза тонко и зло сострить. Первая острота вызвала улыбку на лицах пятнадцати депутатов, сидевших поближе к трибуне; вторая вызвала уже громкий смех и одобрительный шепот; палата явно оживилась. В ответ на третью, действительно очень колкую, раздались взрывы хохота.
Заинтересованный министр взял слово и выступил, но без успеха.
Граф де Вез, избалованный вниманием палаты, пришел на помощь своему коллеге. Именно этого г-н Левен страстно желал в течение двух месяцев; он упросил своего товарища уступить ему очередь. После того, как министр граф де Вез довольно удачно отпарировал одну из острот г-на Левена, тот попросил слова по личному вопросу. Председатель отказал ему. Г-н Левен запротестовал, и палата предоставила ему слово вместо другого депутата, уступившего свою очередь.
Вторичное выступление г-на Левена было настоящим триумфом; он дал волю своей злости и обрушил на г-на де Веза град острот, которые казались еще более жестокими, потому что были безупречны по форме. Раз десять вся палата покатывалась с хохоту, три-четыре раза его речь прерывалась возгласами «браво». Так как голос у г-на Левена был очень слабый, то в зале царила такая тишина, что можно было слышать полет мухи. Это был успех вроде того, который некогда выпадал на долю милейшему Андриё на публичных заседаниях академии. Г-н де Вез ерзал на своей скамье, подавая по очереди знаки богатым банкирам — членам палаты и друзьям г-на Левена. Он был в ярости и даже говорил своим коллегам, что вызовет его на дуэль.
— Такого комара? — ответил ему военный министр. — Если вы убьете этого старикашку, это будет такая гнусность, что позор падет на все министерство.
Успех г-на Левена превзошел все его ожидания. В своей речи он излил всю горечь, за два месяца скопившуюся в его наболевшем сердце, которое, стремясь к мщению, обрекло себя на самую пошлую скуку. Его речь, если можно только назвать этим словом злобный, колкий, очаровательный выпад, резко отличный от обычных выступлений в палате, сделала это заседание самым интересным за всю сессию.