Но Люсьен обнял его со слезами на глазах.
«Ах! Он все тот же», — подумал Дю Пуарье и испытал в этот момент чувство невыразимого презрения к нашему герою.
При виде его Люсьену показалось, что он в Нанси, в двухстах шагах от улицы, на которой живет г-жа де Шастеле. Дю Пуарье, быть может, совсем недавно беседовал с нею. Люсьен с умилением посмотрел на него. «Как! — удивился Люсьен. — Он совсем чистый! Новый сюртук, панталоны, новая шляпа, новые башмаки! Да это невиданно! Какая перемена! Как мог он решиться на эти ужасающие расходы?»
. .
Как все провинциалы, Дю Пуарье преувеличивал проницательность и преступления полиции.
— Это очень глухая улица. Что, если министр, которого я высмеивал сегодня утром, подошлет четырех молодцов, чтобы схватить меня и бросить в реку? Во-первых, я не умею плавать, а во-вторых, сразу же схвачу воспаление легких.
— Но эти четыре молодца имеют либо жен, либо любовниц, либо товарищей, если они солдаты; они разболтают об этом. К тому же неужели вы считаете министров такими подлецами?
— Они способны на все! — с горячностью возразил Дю Пуарье.
«Трусость неизлечима», — подумал Люсьен и пошел проводить доктора.
Когда они проходили вдоль ограды большого сада, страх доктора еще увеличился. Люсьен почувствовал, что у Дю Пуарье дрожат руки.
— Есть ли при вас оружие? — спросил Дю Пуарье. «Если я скажу ему, что у меня нет ничего, кроме тросточки, он способен упасть от страха и задержать меня здесь на целый час».
— Ничего, кроме пистолетов и кинжалов, — резко, по-военному ответил Люсьен.
Тут доктор совсем испугался: Люсьен слышал, как у него стучали зубы.
«Если этот молодой офицер знает о комедии с младенцем, которую я разыграл в передней госпожи де Шастеле, как легко ему здесь отомстить мне!»
Переступая через разлившуюся из-за недавнего дождя уличную канавку, Люсьен сделал немного резкое движение.
— Ах, сударь, — душераздирающим голосом закричал доктор, — не мстите старику!
«Положительно, он сходит с ума».
— Дорогой доктор, вы очень любите деньги, но на вашем месте я или нанял бы экипаж, или отказался бы от красноречия.
— Я сотни раз твердил себе это, — сказал доктор, — но это сильнее меня; когда какая-нибудь идея приходит мне в голову, я словно влюбляюсь в трибуну, я глаз с нее не свожу, я бешено ревную ее к тому, кто ее занимает. Когда все молчат, когда толпа, в особенности все эти красивые женщины, внимательно слушает, я чувствую себя храбрым, как лев, я способен сказать все что угодно. А вечером, после обеда, на меня нападает, страх. Я хочу снять комнату в Пале-Рояле. Об экипаже я тоже думал: они подкупят моего кучера, чтобы он опрокинул коляску. Хорошо было бы выписать кучера из Нанси; но когда он будет уезжать, господин Рей или господин де Васиньи посулят ему двадцать франков, чтобы он сломал мне шею…
Какой-то пьяница поравнялся с ними; доктор вцепился в руку Люсьена.
— Ах, дорогой друг, — сказал он минуту спустя, — как вы счастливы, что не знаете страха.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ
Однажды Люсьен, глубоко взволнованный, вошел в кабинет министра: он только что прочел ежемесячное донесение полиции, в котором министр внутренних дел сообщал маршалу, военному министру, что генерал Фари занимался пропагандой в Серее, куда его дней за десять до выборов в … послал военный министр, чтобы пресечь попытки либерального движения.
— Это чистая ложь. Генерал всем сердцем предан своему долгу, он обладает той честностью, которая свойственна людям лишь в двадцать пять лет. Жизнь ничуть не испортила его. Быть посланным с каким-нибудь поручением от правительства и сделать совершенно противоположное — да он пришел бы в ужас от такого поступка!
— Разве вы, сударь, были свидетелем событий, изложенных в донесении, которое вы обвиняете в неточности?
— Нет, граф, но я уверен, что донесение сделано каким-то недобросовестным человеком.
Министр собирался ехать во дворец; он с досадой вышел и в соседней комнате разбранил слугу, подававшего ему шубу.
«Я его понял бы, если бы он выиграл что-нибудь от этой клеветы, — подумал Люсьен, — но зачем эта злостная ложь? Бедняге Фари скоро исполнится шестьдесят пять лет; стоит начальнику канцелярии военного министерства невзлюбить его — и он воспользуется этим донесением, чтобы заставить выйти в отставку одного из лучших офицеров армии, человека редкой честности».
Чиновник, служивший генеральным секретарем у графа де Веза в префектуре, которую он возглавлял до того, как Людовик XVIII призвал его в палату пэров, находился сейчас в Париже. Люсьен на следующий день, увидев его в министерстве на улице Гренель, заговорил с ним о генерале Фари.