«И это было бы еще дешево», — думал венценосный Барем.
Он прочел на лице г-на Левена ту иронию, о которой ему так часто во время докладов говорил генерал Р.
— Ваше величество, — добавил г-н Левен, — я составил себе положение в свете благодаря тому, что ни в чем не отказывал своим друзьям и не сдерживал себя никак в отношении моих врагов. Я к этому издавна привык и умоляю, ваше величество, не требовать от меня, чтобы я переменил свой характер в отношении ваших министров. Они приняли со мной высокомерный тон. Даже добрейший господин Барду, говоря об этих восьми должностях с окладом в тысячу восемьсот франков каждая, важно заявил мне в палате: «Дорогой друг, не надо быть ненасытным!» Я обещаю вашему величеству мои голоса, которых наберется не больше двадцати семи, но умоляю вас позволить мне насмехаться над вашими министрами.
Свое обещание г-н Левен выполнил на другой день с замечательным остроумием и веселостью. В сущности, его прославленное красноречие было лишь проявлением его своевольного характера: просто это был человек более непосредственный, чем это разрешается в Париже. Его воодушевляла мысль, что он заставил короля быть с ним почти откровенным.
Законопроект, в котором был заинтересован король, прошел большинством тринадцати голосов, из которых шесть принадлежали министрам.
Когда объявили результат, г-н Левен, сидевший на второй скамье слева, в трех шагах от министров, громко произнес:
— Министерство уходит; счастливого пути!
Фраза была тотчас же подхвачена всеми депутатами, сидевшими рядом с ним. Когда г-н Левен находился в комнате один с каким-нибудь лакеем, он был счастлив одобрением лакея. Можно представить себе, как чувствителен был он к успеху, который имели эти простые слова!
«Меня вывозит моя репутация», — подумал он, окинув взглядом блестящие глаза, устремленные на него.
Прежде всего никто не сомневался, что он не был горячим приверженцем каких-либо определенных взглядов. Только на две вещи, пожалуй, он никогда бы не согласился: на кровопролитие и на банкротство.
Через три дня после голосования законопроекта, принятого большинством в тринадцать голосов, из которых шесть принадлежали министрам, г-н Барду, министр финансов, подошел в палате к г-ну Левену и с взволнованным видом (он боялся какой-нибудь колкости и говорил вполголоса) сообщил ему:
— Восемь мест вам предоставлены.
— Отлично, мой дорогой Барду, — ответил г-н Левей, — но вам лучше, не скреплять подписью этих монарших милостей. Предоставьте вашему преемнику. Я подожду, монсеньор.
Г-н Левен говорил очень ясно; все сидевшие поблизости депутаты были поражены: издеваться над министром финансов, над человекам, который может назначить на должность главного сборщика податей!
Ему стоило немалого труда убедить восемь членов своего «Южного Легиона», родственникам которых предназначались эти восемь должностей, считать это успехом.
— Через полгода вы будете иметь две должности вместо одной. Надо уметь идти на жертвы.
— Пустые это речи! — возразил один из его депутатов, более смелый, чем остальные.
Взор г-на Левена загорелся, ему сразу пришли в голову две-три реплики, но он удержался и ограничился приятной улыбкой. «Только один дурак нашелся, — подумал он, — готовый подрубить ветку, на которой он сидит».
Все глаза были устремлены на г-на Левена. Другой смельчак воскликнул:
— Наш друг Левен жертвует нами ради красного словца!
— Если вы хотите порвать со мной сношения, вы вольны это сделать, — серьезным тоном ответил г-н Левен. — В таком случае я вынужден расширить мою столовую, чтобы иметь возможность принимать новых друзей, которые ежедневно домогаются голосовать со мной заодно.
— Ну, ну, не будем ссориться! — воскликнул один из депутатов, отличавшийся здравым смыслом. — Чем были бы мы без господина Левена? Что касается меня, я выбрал его своим руководителем на все время моей законодательной карьеры. Я никогда ему не изменю.
— Я тоже!
— Я тоже!
Так как оба депутата, выступавшие против него, колебались, то г-н Левен, подойдя к ним, пожал им руки и постарался разъяснить, что если содружество примет эти восемь предложенных мест, оно будет низведено до роли виллелевской клики Трехсот.
— Париж — опасный город. Через неделю вся мелкая пресса стала бы на все лады склонять ваши имена.